С годами эта неприятность усилилась. Людовик XIII, который сделал Сен-Симона герцогом за то, что тот не брызгал слюной в его охотничий рог, жутко ненавидел эту соплю Бельгарда. Однако не осмеливался ничего ему сказать. Он слишком уважал в нем друга покойного короля, его отца.

— Маршал, — обратился он однажды к Бассомпьеру, — сделайте мне одолжение, поставьте в известность Бельгарда, что его сопля меня стесняет.

— Ради Бога, сир, — сказал Бассомпьер, — я умоляю ваше величество, если ему будет угодно, возложить на кого-нибудь другого эту честь.

— Тогда найдите средство достичь моей цели.

— Но это очень просто, — сказал Бассомпьер, — как только Бельгард появится при вашем утреннем туалете, вам остается приказать всем высморкаться.

Король не преминул последовать совету.

Но Бельгард, заподозрив, что ему приготовили подножку, сказал:

— Сир, я действительно обладаю пороком, который вы ставите мне в укор, но не можете ли вы потерпеть его, ведь терпите же вы ноги господина Бассомпьера?

Шутка чуть было не привела к ссоре между Бассомпьером и Бельгардом, но король вмешался, и дуэль не состоялась. Что до упрека в том, что он якобы не был храбрым, то это не так. По этому поводу герцог Ангулемский, незаконный сын Карла IX и Мари Туше, — этим мы сейчас займемся — отдает ему полную справедливость в своих мемуарах: «Среди тех, кто при осаде Арка проявил наибольшее количество достоинств, следует назвать мсье де Бельгарда, главного конюшего. Храбрость его сочеталась с такой скромностью, а душевный настрой с такой легкостью в разговоре, что среди боя никто не проявлял большей уверенности, а при дворе большей любезности. Он увидел кавалера, изукрашенного перьями, провозгласившего, что стреляет в честь дам. А так как Бельгард считал себя их любимцем, он сообразил, что вызов относится к нему. Без рассуждения он бросился на лошадку по имени Фригуз и атаковал с такой смелостью и напором, что кавалер, стреляя издалека, промахнулся, а Бельгард, налетев на него, сломал ему левую руку, так что противник вынужден был обратиться спиной и искать защиты среди своих».

Он не мог отвыкнуть волочиться за любовницами и женами королей. Побывав в любовниках у герцогини де Бофор и мадемуазель д'Антраг, а возможно, и Марии Медичи, он начал строить глазки Анне Австрийской, и это в возрасте пятидесяти или пятидесяти пяти лет.

Он привык говорить по любому поводу: «Ах, я умираю!»

— Что сделаете вы с человеком, который признается вам в любви? — спросил он супругу Людовика XIII.

— Я его убью! — ответила суровая королева.

— Ах, я умираю! — вскричал Бельгард и плашмя грохнулся на пол, будто был мертв на самом деле.

Итак, как мы уже сказали, пошли слухи, достигшие Генриха IV, о близости этого дворянина и мадемуазель д'Антраг. Мадемуазель д'Антраг, которой они стоили короны, отнесла их к чванливой болтовне Бельгарда. И тогда она обратилась к Клоду де Лоррену, герцогу де Жуанвилю. Он вроде бы тоже был в неплохих отношениях с ней. Она попросила его освободить ее от мсье де Бельгарда. Герцог, видя в нем соперника, лучшего и желать не мог. Затаившись перед домом Замета вблизи Арсенала, где ночевал король, герцог напал на Бельгарда. Застигнутый врасплох, Бельгард был ранен, но тут прибежали его люди, бросились вдогонку за герцогом, и он был бы убит, если бы ему на помощь не кинулся маркиз де Рамбуйе, который в этой стычке был опасно ранен.

Об этом узнал король и пришел в сильный гнев против герцога Жуанвиля. Он давно подозревал, что тот не был ненавидим прекрасной Генриеттой д'Антраг. И понадобились мольбы его матери и мадемуазель де Гиз, чтобы смирить королевский гнев. Но, наконец, крупное событие отодвинуло в сторону все склоки и дрязги. Что же это было за событие? Это была война с Шарлем-Эммануэлем, герцогом Савойским. Герцог Савойский во времена Лиги, когда каждый откусывал от Франции, сколько мог, укусил со своей стороны. Но ему удалось отхватить кусок.

Этим куском оказался Салюс, итальянский порт; ключи от него мог оставить в савойских руках Генрих III, но не Генрих IV.

В 1599 году, вскоре после смерти Габриель, герцогу Савойскому пришла фантазия наведаться в Фонтенбло.

Его приезд произвел сенсацию: он оказался копией своего герцогства — горбатый и пузатый. Вместе с тем сердце его было наполнено желчью, а голова хитростью. Он не переварил еще подвох, который устроил ему его тесть, Филипп II, смертельно разозленный в предыдущем году оттого, что вынужден был подписать мир с Генрихом IV.

Что же за подвох приготовил Филипп II своему зятю?

Он завещал жене герцога Савойского роскошное распятие, тогда как другой дочери завещал Нидерланды, или по крайней мере все, что от них осталось, — девять южных провинций.

Горбун приехал посмотреть Францию, но умолчал о том, с какой целью он намерен ее осмотреть.

Взглянем на это дело в связи с Бироном. Герцог усыпил короля (страшно усталый в то время король не требовал ничего лучшего, как поспать) обещаниями вернуть Салюс или Бресс, но как только он покинул Францию, сделав, как мы увидим позже, из Бирона предателя, заявив, что не отдаст ни Салюс, ни Бресс. Это была война. Но Франция была разорена, и у Генриха IV не было ни су. Если бы король женился на Марии Медичи, приданое принцессы оплатило бы издержки войны. Но как быть с обещанием жениться на Генриетте д'Антраг? А впрочем, недостатка в бумаге у Генриха не было.