– Для чего вы пришли сюда? – закричал он. – Будь я сто раз обязан вам жизнью, я не стал бы терпеть оскорбления.

– Оскорбления! – воскликнул Небо́. – Ты льстишь себе – едва ли найдутся подходящие слова, чтобы назвать тебя каким-либо из них. За непристойным поведением следуют неуместные слова. Ты называешь домом место, построенное и меблированное для разврата: твой дом – публичный дом. Ты считаешь себя хозяином своей жизни? Твоя жизнь обитателя вавилонского бестиария принадлежит мне – ученому.

– Кто дал вам право оскорблять меня в моем доме?

– Этим правом наделила меня моя добродетель. Считая себя в безопасности на Монмартре после полуночи, ты не предполагал, что будешь осмеян и опозорен в собственном доме, подобно трусу.

– Позор смывается кровью, и я требую удовлетворения!

– Кровью? Ты хочешь, чтобы я нашел кровь в твоих жилах, когда к твоему лицу не приливает даже краска стыда! С какой легкостью ты забываешь о том, кто ты! С людьми твоего сорта не дерутся на дуэли – их убивают, едва столкнувшись с ними, и для бандита – большая честь погибнуть от руки порядочного человека.

– Боже мой! Боже мой! – воскликнул Альфонс. – Подумать только – я обязан жизнью человеку, который топчет меня ногами.

– Остерегайся, если твои губы еще сквернят божье имя! Я освобождаю тебя от обязанностей должника, как и от обязанностей хозяина: в твой дом пришли два врага – избавься от них, если сумеешь.

– Но кто вы?

– Праведник и ученый в одном лице, презирающий в тебе порок и невежество. Посмотри на себя в зеркало, Дон Жуан – ты походишь на выпоротого ребенка.

– Вы вынуждаете меня идти до конца.

– Знаешь, что ты задумал? Спустить огромных псов, живущих у тебя в саду. Ты до сих пор не сделал этого лишь оттого, что предпочитаешь раскаленное железо моих слов на своем лбу царапине на этом лице.

Небо́ дотронулся до щеки Поль.

– Я более не стану прятаться за спиной очаровавшего тебя Ладисласа и уединюсь в углу твоей гостиной недалекого выскочки. Если твои псы захотят от меня большего, чем несколько конфет, я пощажу тебя.

– Вы позволите, мсье Ладислас? – спросил сутенер.

– Разумеется! – ответила принцесса.

Альфонс вышел – было слышно, как он свистит. Вернувшись в гостиную в сопровождении огромного бульдога, он жестом указал ему Небо́. Сбитый с толку пес зарычал, не решаясь наброситься на человека, сидящего в гостиной хозяина. Небо́ вынул из футляра один из лежавших на хлопковой ткани стеклянных шаров величиной с ученические – они были наполнены бесцветной жидкостью.

– Что ж, мой бедный пес, твоя смерть научит твоего хозяина жизни!

Брошенный шар разбился о морду пса – не дернувшись, тот замертво упал на бок. Гостиная наполнилась резким запахом горького миндаля. Сутенер в страхе смотрел на химика.

– Стало быть, вы заключили сделку с дьяволом! – прошептал он.

– Мой бедный Дон Жуан! Ты напоминаешь мне о словах Сен-Симона144 «лишив его страха перед дьяволом, Бог оставил его в худшем из безумий». Ты видел, как я убиваю, сейчас ты увидишь, как я угадываю – я расскажу тебе о твоей жизни.

– Вы знаете историю моей жизни?

– Лучше тебя самого, невежда, – ответил Небо́, закуривая сигарету.

– Ты родился днем, коль скоро походишь на отца – честолюбивого и тщеславного аристократа, ставшего распутником и повстречавшего твою мать у дорожного столба. Ты всегда был подлецом и злодеем, не умеющим работать и унаследовавшим дурной вкус от матери-проститутки. От отца же тебе достались изящество движений и умение скрывать свои чувства – теперь это позволяет тебе не подавать виду, что ты боишься, хотя от страха передо мной у тебя дрожат колени.

Твоя жизнь с минуты появления на свет до первого шага известна лишь твоему покровителю – дьяволу: он не мог оставить того, кому суждено было совершить столько преступлений. Я вижу тебя в рваной одежде, полного решимости выжить в воде, кишащей нечистью незаконной проституции. Ты рано повзрослел и, едва научившись ходить, стал учиться ремеслу, в котором ныне достиг мастерства. Ты стоял на часах, предупреждая проституток о появлении жандармов, ходил для них за покупками и был посыльным, готовым на все на площади Мартир. Ты был хорош собой – женщины угощали тебя сладостями, а мужчины стали дарить тебе свои сверкающие галстуки. В двенадцать ты был Дофином проституции, ты стал героем диалога Лукиана, в котором философ и куртизанка спорят о юноше.

В тринадцать ты стал бить женщин. Впереди загорелся свет твоей звезды – ты умел считать, Дон Жуан, и, коль скоро дьявол наделил тебя талантом идола разврата обоих фронтов, ты не боялся расточать себя, лишь бы дары были щедры. К дьяволу зеленые галстуки и таявшие во рту конфеты! Тебе нужны были деньги, и однажды ты перестал торговать собой и стал великим хозяином позора, коим являешься теперь. Проститутки и сутенеры с гордостью избрали тебя главным, а братья в высоких шляпах позволили тебе быть их союзником. Сюзерен порока, ты собираешь дань со всех бесстыдных злодеев одного из берегов Сены. Вспоминая же о том, что позолоченная запонка на твоем рукаве выплавлена из тридцати грехов, ты думаешь, что статуя халифа неподвижна и позволит тебе и далее оставаться безнаказанным.