– Идемте, идемте, – повторял он.

Небо́ сам открыл ворота, ведущие на улицу Эссе.

– Неуловимый, прошу тебя, помоги мне снять с петель ставень, только и всего! – умолял Главный.

Неуловимый уступил просьбе. После нескольких попыток они сорвали ставень с наружных петель, и, встревоженный отсутствием Дондена, Неуловимый бросился в сад. Бесшумно приблизившись к нему сзади, Небо́ сразил его шпагой – великан упал, и пронзившая его грудь шпага, ударившись о землю, раскололась надвое.

– Животное! – выругался Небо́. Убить двоих оставшихся теперь было крайне затруднительно.

Небо́ вернулся в сад. Главный разрезал оконное стекло, сорвал задвижку и пробрался в дом. Беко забирался через окно, когда Небо́ напал на него и, вонзив в затылок злодея иглу, сам проник в дом. Главный зажег потайной фонарь.

– Где Беко?

– Помогает моему другу проникнуть внутрь.

У Небо́ оставалась одна игла – улучив мгновение, когда осматривавший дом грабитель повернулся к нему спиной, он вонзил ее в тело Главного. Разъяренный злодей отступил назад – в его руке был нож. Последняя игла не содержала яда! Решив не стрелять из револьвера, Небо́ выхватил нож. Увернувшись от нескольких ударов благодаря своей гибкости, он почувствовал, что в схватке на ножах силы были неравны.

Защищаясь от грозного противника, он бросился в сторону и, ударившись о стул, упал, выпустив из руки нож, покатившийся по полу в ярком свете фонаря. Главный опустил колено на грудь философа, прижимая того к полу, и Поль вонзила ему в спину нож по самую рукоять. Мысль о том, что бесценная жизнь мыслителя оказалась во власти злодея, привела ее в столь сильную ярость, что она продолжала с неистовством втыкать нож в тело жертвы и не слышала слабого голоса Небо́ – тот задыхался под тяжестью мертвеца, сдавленного коленом принцессы.

– Я обязан вам жизнью, но от чрезмерных стараний могу задохнуться.

– Вы не ранены, Небо́?

– Нет. Но мы запачканы кровью.

Они сняли блузы и остались в вечерних костюмах. Выбираясь через окно, они наткнулись на тело Веко, а покидая сад, увидели, как за открывшимся решетчатым ставнем показалось испуганное лицо, и поспешили в сторону бульвара Сен-Марсель.

Спустя минуту они увидели фиакр – Буало разговаривал с кучером.

– Отчего ты столь усерден?

Буало наклонился над его ухом.

– Я обыскал карманы пяти мертвецов – к моим двум сотням можно добавить четыре.

– Теперь, когда ваша жизнь отчасти принадлежит мне, я люблю вас еще больше, Небо́. Пять мертвецов – прекрасный итог охоты на злодеев. Философ и девственница провели ночь вместе не зря.

– Это была Гераклидова ночь – зло всегда терпит поражение.

IX. «Бон Марше» и адюльтер [31]

ЧАСЫ в доме Небо́ пробили одиннадцать. Принцесса протянула философу собственноручно скрученную сигарету.

– Мы условились не подводить итогов и не заговаривать о нашем путешествии вплоть до последней ночи. Но я хочу сказать вам нечто удивительное… Неделю назад, ночью заколов злодея, спустя восемь часов после драки на ножах (не мне вам говорить, сколь неистовой она была) в этой же руке, в бутике галереи Лувра, принцесса Рязань держала галстук столь кричащего ярко-зеленого цвета, что не удержалась от возгласа: «Подходящий галстук для улицы Галанд!» Вообразите лицо продавца…

– На его месте, я бы тоже удивился. – Отчего же?

– Упомянуть улицу Галанд в магазине галереи Лувра или в «Бон Марше» – все равно, что просить веревку на виселице Монфокон165. Галерея Лувра и «Бон Марше» подобны «Трактиру разбойников» – видите ли, это «Трактиры адюльтера». В Париже они являются для женщин тем же, чем трактир папаши Бинокля для мужчин, то есть фабриками бесчестья и разрушения семей.

– Вас возмущает супружеская измена? Недавно вступил в силу закон, разрешающий разводы.

– Неужели вы столь наивны? Это закон – беллетристика, заслоняющая трагедию. Роли униженной жены и опозоренного мужа станут сложнее в исполнении, и искусство на время утратит интерес к этой избитой теме. Адюльтер же – единственный способ сохранять «доброе имя» при «скверной игре» – по-прежнему будет частью нравов. Публике лицемеров – лицемерами являются все, кроме циников – никогда не будет позволено видеть, как замужняя женщина отдается мужчине ради красивого платья. Данная ситуация, тем не менее, наиболее распространена: на тысячу парижанок, состоящих в законном браке и ежедневно изменяющих мужу, девятьсот пятьдесят оставляют бесчестно полученные деньги в кассах «Бон Марше».

– Вы невысокого мнения о Лувре, – сказала Поль.

– О «Бон Марше». Я считаю неуважением называть склад нарядов именем метрополии человеческого гения – это ставит нас в один ряд с почтовыми служащими: «Господину Ледрену, в Лувр, со стороны магазинов».

– Ваши слова унизительны для женщины!

– Ничуть. Адам и Ева, как и их потомки, столь солидарны друг с другом, что всякий раз являются друг для друга поводом. Свойственные женщинам ограниченность, субъективность и извечная мелочность, среди других причин, оправдывают мужские излишества. Проступки же женщин неизменно вызваны эгоизмом и грубостью мужчин. Я говорил вам, что мужчина заменяет женщине все. Коль скоро всякое заурядное существо полагает счастье возможным и даже вероятным, первой мыслью женщины всякий раз оказывается риторический вопрос: «Как завоевать мужчину?». Интуиция и опыт единодушны: «С помощью наряда!» Если однажды Афродите и Джоконде вздумается прогуляться по бульварам перед террасами кафе, скверно одевшись, на них не взглянет ни один мужчина. На посудомоек же в платьях с воланами устремятся пылкие взгляды. Французы ничего не смыслят в красоте тела – ни один распутник не станет восторгаться гармоничным телом проходящей мимо женщины: идеал герцога из Жокейского клуба, приказчика и нотариуса – «восхитительная дама». Восхитительная дама – та, которая заставляет прохожего обернуться: в Париже мужчины оборачиваются не ради фигуры женщины, но ради ее платья. Красоту обнаженного тела они оставили афинянам. Женский ум настораживает: читающую женщину именуют «синим чулком». Вкус находят у «забавной женщины», изъясняющейся примитивнейшим языком. Что же касается чувств, то мужчины боятся, что от них потребуют взаимности, и оттого не желают ни преданности, ни постоянства. Красота обнаженного тела, нежность и тонкий ум оставляют этих господ равнодушными – остается лишь платье, которое и используют женщины. Они наряжаются и, словно по волшебству, волнуют, очаровывают, пленяют.