– Ловкий ход, – заметил великан из цирка Молье189.

– Шедевр! – восторженно прошептал Антар.

– Вы – умелый рисовальщик-любитель, – заключил принц де Трев.

– О! – воскликнула Поль, подходя к Небо́. – Стало быть, принц ничем не отличается от рабочего. В этом доме ценят искусство не более, чем в клубе Бельвиля.

Двери банкетного зала широко раскрылись, и шепот восхищения приветствовал длинный стол с громадным серебряным блюдом посередине. Искушенные гости успели отвыкнуть от подобных сюрпризов, и принц, опьянев от изумления, на целую минуту позабыл об уязвленном самолюбии.

После мадеры гости стали изучать друг друга. Каждый подсчитывал число удовольствий, которые доставит ему его спутница, и количество колких ответов, ожидаемых от сотрапезника, сидящего напротив. Увидев Небо́, сидевшего едва ли не прямо перед ним, принц заговорил с недружелюбием в голосе:

– Отчего никто никогда не видел ваших картин, мастер мгновенного портрета и гарантированного сходства? Не утаиваете ли вы, подобно Гюставу Моро190, двух сотен завершенных полотен?

– Я лишь захожу далее других в ненависти к эпохе. Римом правят варвары, и даже голод не вынудит меня открыть им дверь своего дома.

– Досадовать на наше время я имею не менее оснований, чем вы. Тем не менее, я нахожу, что и принц, и художник обязаны…

– Нет, – ответил Небо́. – Эпоха – смиренная должница писателей, художников и ученых. Когда Ламартин отказывался платить налоги, он подчинялся интуитивному осознанию: талант стоит вне и выше закона. Народ, под несправедливым предлогом эгалитаризма осмелившийся вырвать у писателя рукопись и отдать его на произвол судебного следователя, представляет собой толпу варваров.

– Никто не имеет права уклоняться от исполнения кровавого долга, – заметил мсье де Шомонтель.

– Кто же исполнит долг литературный? Немецкая пословица предписывает не впрягать Пегаса в телегу.

– Писатель принадлежит языку, на котором пишет, – сказал Нергал. – Он должен совершенствовать язык, привнося новизну в его вечную красоту. Писатель – сын Аарона, левит – с каждой написанной страницей завоевывает для своей страны бессмертие.

– Кто же станет оттачивать стиль в минуту, когда враг пересекает границу?

– Где же сегодня границы Израиля, Мицраима191? – воскликнул Небо́. – Рубежи великих империй погребены в песках. Что осталось от великого прошлого Востока, от храмов и папирусов? Спросите у волн Красного моря, чем обернулись колесницы Фараона! Песнь же Моисея всегда будет звучать в устах людей. Подняв вихри дорожной пыли, победы римлян ушли в небытие. Останки павших в наполеоновских войнах развеял ветер. Страсти человека умирают с ним вместе. Лишь замысел писателя, лишь выдумка художника остаются свидетелями ушедших времен, для грядущих поколений. Вечны лишь идеи и формы. «Бог един», и развалины Пантеона, Иуда Маккавей192 и царь Леонид193 никогда не будут повержены. Они станут сияющим нимбом вокруг голов иудеев и греков – до тех пор, пока живо человечество.

– Вы славите иудеев. Вы ведь христианин?

– Милостью божией Иисуса Христа и как католик, я почитаю храм, который прежде был синагогой Петра. Сохраните свое презрение для протестантов, разрушивших двадцать тысяч памятников и сумевших построить лишь бараки, скроивших себе шазюбль – безобразный и устрашающий редингот Родена. Не испытывая благодарности, мы проявим немалое великодушие, простив Лютера: мы – арийцы и христиане – суть сыновья семитского слова и книги евреев. Не будь Ветхого Завета, мы не знали бы основ Евангелия. Ступившие на дорогу тайны неизбежно пришли к свету магического пламени…

– Чем же вы объясните проклятие, снятое лишь недавно и столь всеобщее?

– Волей провидения. Евреи не признали Бога – их самих не признали люди. Это всего лишь справедливость.

– Аминь, – в один голос заключили собравшиеся, не желавшие продолжения скучного разговора.

Принцесса стала свидетельницей зрелища, подобного тому, которое удивило ее на ночном ужине в «Мезон д’Ор». Праздные люди говорили об удовольствиях без радости, словно о чем-то обыденном. Поочередно каждый изложил некоторый эпизод известной скандальной истории. Далее они спорили о лошадях, обсуждали поединки на шпагах, оценивали шансы кандидатов на предстоящих выборах. Поведав друг другу тайны «черной биржи», гости стали комментировать отзывы о театральных спектаклях. Поль казалось, что ей вслух читают бульварную газету.

Когда подали десерт, захмелевшие гости оставили приличия, голоса стали звонче, позы – смелее, отовсюду понеслись оклики. Близкие знакомые подтрунивали друг над другом шутливой бранью, мужчины все ниже склонялись к обнаженным плечам своих спутниц. За шампанским зазвучали каламбуры.

– Мне скучно! – сказала Поль Небо́.

– Вы хотели видеть оргию – она перед вами!

– Не могли бы мы уйти отсюда? – настаивал псевдо-граф Нороски.

– Проявите терпение – я пришел сюда ради эксперимента. Я хочу узнать, произведет ли действие сверхъестественных сил впечатление на разум скептиков. По-прежнему ли чудо способно повергнуть их в трепет?