— Слушай, прости меня, — сказал Ройбен.

— Думаешь, я не понимаю? Романтическое место, романтический дом, романтическая женщина, старше тебя. Забудь об этом.

— Тебе, может, стоило журналистом стать, — тихо сказал Ройбен.

— О, вот наконец-то улыбка моего Солнечного мальчика. А я уж думала, что сама ее придумала.

Она мягко провела пальцами по его шее.

— Знаешь, все почти зажило. Просто чудо какое-то.

— Думаешь?

Ройбену очень захотелось поцеловать ее гладенькую щеку.

Потом он задремал. Во сне он ощущал запах готовящейся еды, а потом ощутил другой, запах духов. Духов, которыми пользовалась его мать. А потом остальные запахи, нормальные запахи больницы, естественные и химические. Ройбен открыл глаза. Он ощущал запах моющего средства, которым моют стены в палатах. Такое впечатление, будто каждый запах обладал собственной личностью, отдельным оттенком, который был способен воспринять его мозг. Такое впечатление, что он просто читал кодовое послание, написанное на стене.

Где-то вдалеке умирающая женщина умоляла свою дочь: «Выключи аппараты, прошу тебя». «Мамочка, тут нет никаких аппаратов», — сквозь слезы ответила ее дочь.

Когда пришла медсестра, Ройбен спросил ее про женщину с дочерью. У него было в высшей степени странное ощущение, что женщина чего-то хочет от него лично.

— Не в этом отделении, мистер Голдинг, — поспешила успокоить его медсестра. — Это, наверное, из-за лекарств.

— Хорошо, какие же лекарства тогда мне дают? Вчера вечером мне показалось, что я слышу, как двое парней дерутся в баре.

Спустя несколько часов Ройбен проснулся и понял, что стоит у окна. Вставая, он случайно выдернул катетер из руки. Отец дремал в кресле. Селеста была где-то снаружи и что-то быстро говорила в телефон.

«Как я здесь очутился?»

Он чувствовал нервозность. Хотелось ходить, быстро, не просто прогуливаться по коридору, таская за собой тележку с капельницей, а быстро идти по улице, прогуляться по лесу, забраться в гору. Оставаться здесь дальше было просто болезненно. И боль стала почти невыносимой. Он вдруг увидел деревья вокруг дома Мерчент. Моего дома. Мы никогда не будем гулять с тобой здесь, подумал он, ты никогда не сможешь показать мне все, что хотела. Эти секвойи, деревья, которые являются самыми древними существами, живущими на этой планете. Самыми древними живыми существами.

Теперь этот лес принадлежит ему. Он стал стражем этих деревьев. Ройбена пронизал импульс энергии. Он быстро пошел по коридору, прошел мимо поста медсестер, спустился по лестнице. На нем была эта идиотская больничная ночнушка с поясом, завязанным сзади, и слава богу. Ему уж точно нельзя пойти гулять по улице, но хоть по лестнице пробежаться, спуститься на другой этаж, пройти по нему и вернуться.

Внезапно Ройбен остановился. Голоса. Он слышал их со всех сторон, тихий шепот, слишком тихий, чтобы разобрать слова, но он был, будто рябь на воде, будто ветерок в кронах деревьев. Где-то вдалеке кто-то кричал, зовя на помощь. Ройбен стоял, зажав руками уши, но все равно слышал крик. Кричал мальчик. Бегом к нему! Это не в больнице, где-то еще. Где же?

Он уже шел по вестибюлю больницы, когда его остановили санитары. Он шел босиком.

— Вау, сам не понимаю, как сюда попал, — сказал он. Смутился, но они просто вежливо отвели его обратно в отделение.

— Только матери не звоните, — зловеще сказал Ройбен поджидающим его Филу и Селесте.

— В самоволку отправился, сын?

— Папа, мне просто не сидится на месте. Даже не знаю, что со мной такое.

На следующее утро он лежал в койке, наполовину проснувшись и слушая. Мать говорила про анализы, которые она сделала.

— Никакой логики. Внезапный рост концентрации гормона роста в двадцать три года? Повышенный кальций, и все эти энзимы. Нет, я понимаю, что это не бешенство, конечно, это не бешенство, но что, если это не просто ошибка лаборанта? Пусть заново проведут все анализы.

Он открыл глаза. В комнате никого не было. Тишина. Он встал, принял душ, побрился и поглядел на рану в животе. Шрам был едва виден.

Снова анализы. На этот раз даже не осталось признаков того, что у него было сотрясение мозга.

— Мама, я домой хочу!

— Еще немного, Малыш.

Предстоял сложный анализ с забором жидкостей из разных частей тела в поисках возможной инфекции. Пришлось лежать в течение сорока пяти минут совершенно неподвижно.

— Можно я тоже буду звать тебя Малышом? — шепотом спросила медсестра.

Спустя час Грейс пришла в палату вместе с лаборантами.

— Представляешь, у них испортились все анализы.

Она выглядела взбешенной, хоть смирительную рубашку надевай, как она сама любила говорить.