Увидел холодную черную душу позади тех жестоких желтых глаз. Увидел его наслаждение, удовлетворение, его экстаз от борьбы Люка, его предвкушение господства.

Возмущение, негодование и расстройство кристаллизовались в холодную ярость.

С потрясающей внезапностью Люк протянулся Силой и со свирепым неистовством швырнул стакан в стену, разбивая вдребезги на крохотные кусочки, взорвавшиеся вспышкой мокрых, острых осколков.

Император в неверии приподнялся, в гневе стал вскидывать руку… но Люк уже был почти на ногах навстречу удару молнии. И впервые он поглотил ее, направляя и толкая обратно так, что она затрещала, сталкиваясь со встречной энергией и зажигая тонкие разряды, прошедшие через защиту Палпатина и опаляющие его одежду и кожу. Оба толкали с яростью и силой, скользя ногами по гладкому полу.

Но шок от того, что он сделал такое, нарушил концентрацию Люка, и когда ситх потянул к себе больше мощи, бросая ее в противника со зверским неистовством, того отшвырнуло назад, вышибая прочь всякую мысль о дальнейшем сопротивлении.

Он был без сознания, прежде чем упал на пол - что никак не повлияло на безостановочный гнев Палпатина.

Когда алые гвардейцы открыли наконец дверь, Император все еще кипел от возмущения. Он повернулся к ближайшему из них и с холодной яростью произнес:

– Мой джедай хочет воды. Окуните его в нее. И затем вколите наркотик.

Люк пришел в себя от льющейся на него ледяной воды. Ошеломленно втягивая воздух, не в силах даже вскрикнуть от шока, он вскочил.

Но кто-то сзади тут же схватил его за руку, и он дернулся от пронзившей ее колющей боли и сжался в ожидании последующего избиения.

Но все закончилось так же внезапно, как началось; охранники вышли, оставляя за собой знакомый двойной лязг дверей и глухое шипение герметизации.

В течение нескольких секунд Люк мог только дышать – ледяная вода в холодной камере замораживала рассудок. Однако пульсирующая острая боль в предплечье постепенно начала брать верх. Вздрогнув, он нащупал обломок сломанной иглы, осторожно вытащил дрожащей рукой и бросил его в скопившуюся вокруг воду.

От нахождения с головы до пят в этой ледяной воде температура тела резко снижалась, и его начала колотить безудержная дрожь.

Обхватывая себя руками, Люк отполз в угол камеры. И только, когда он заметил там осколки стакана, оцепенелый ум понял больную иронию Палпатина.

Он хотел воды.

В этот мрачный момент в голову пришла мысль найти крупный осколок стекла, которым можно нанести себе смертельную рану - но он отказался от нее, понимая, что Палпатин не позволит этого, а он только жестоко поплатится за вызов.

Дрожа всем телом, Люк крепче сжался в углу, и серая мгла наркотического дурмана начала тащить его в забытье.

Он знал, что ему слишком холодно, знал, что не должен спать - сон ослабит те немногие силы, что у него еще сохранялись. Но он был слишком истощен, чтобы бороться с приближающейся темнотой.

Абсолютно белый цвет камеры - стен, пола, потолка - напомнил его расплывающемуся сознанию о Хоте, о снеге, падающем в ослепляющем вихре. Перед глазами темнело.

Не спать.

Разум медленно дрейфовал к воспоминаниям о Хане, отпаивающим его кореллианским бренди, чтобы справиться с холодом.

Люк понял, что глаза закрыты, и немедленно распахнул их.

Не спать.

Он вспомнил об уговорах Хана, когда тот нашел его в снегу: “Не спи, Люк. Борись!”

Зубы стучали… они реально стучали! Он рассмеялся вслух, и холодный туман от его дыхания разлетелся в разные стороны. Время замедлилось - мышцы расслабились, перестав поддерживать слишком тяжелое тело, голова свесилась на грудь. На полу перед ним появились две алые безупречные окружности - казалось, что капли стекающей по его лицу крови появляются из ниоткуда. Замерев, он смотрел на них.

По телу прошла очередная дрожь.

Не спать…

Не…

Развернувшееся видение властно оттолкнуло тусклую наркотическую мглу, расцветая в абсолютной тишине, словно цветок, спокойно и изящно.

Два пятна, безупречные окружности, глубокого алого цвета…

Кровь на снегу. Его кровь, давно… Раны, замерзающие прежде, чем покрыться коркой.

Холодный белый цвет сменялся теплым красным, окрашивая хрустящий чистый след.

Его кровь.

Его жизнь… Все исчезало.

Изморозь ледяной синевы в темноте.

Оставались только те рубиново-красные пятна…

В сильном порыве ветра снег превратился в пыль и песок, ураган в пустыне; два распаленных алых солнца стояли над горизонтом.

Татуин - вопиющий жар, достигающий костей, раскаленный песок в приятном тепле сумерек.

Два солнца, оставляющие пламенно-затухающий след на бледных небесах, корчась в мареве собственной температуры.

Люди, места, воспоминания - такие же бледные, как светлый песок…