– Я устал, - сказал Люк побеждено.
– Очень устал.

Не в силах остановить себя, он посмотрел на дверь.

– Да, они там. Ждут, - откликнулся Палпатин, понимая, о чем думает мальчишка - ощущая его беспокойное мрачное предчувствие.

Все внутри Люка сжалось, грудь обожгло отчаянием; он закрыл глаза, борясь с этим знанием – единственное, чем он мог помочь себе. Но это не остановит их - ничто не остановит их. Разум оцепенел, не в состоянии справиться с действительностью неотвратимого мучения.

– Я позову их тогда… или мы будем говорить, друг мой?
– спросил Палпатин.

Люк колебался, желая задержать неизбежность - зная, что это бессмысленно и не в силах поступить иначе.

– Говорить, - наконец прошептал он в одном покорном вздохе.

– И что мы обсудим?
– снисходительно продолжил Палпатин, все еще держа руку на груди мальчишки.

Люк чуть мотнул головой на жестком полу, слишком усталый, чтобы играть в эти игры.

– Отвечай мне, когда я говорю с тобой, - голос стал низким, резким и требовательным.

– Мне все равно, - прошептал Люк.

– Хм. Вероятно, им все же нужно войти, - упрекнул Палпатин.
– Да. Так будет лучше.

Люк сжался, отворачиваясь от двери. Он перестал спорить – от этого становилось только хуже.

Он вновь услышал шелест ткани, почувствовал касание плаща на плече - даже оно остро оцарапало его изодранную, саднящую кожу, заставив резко отдернуться - что тут же отозвалось жгущей болью в измученных мышцах.

Раздался знакомый звук скребущего дюрастила, и он напрягся, слыша подступающие тяжелые шаги и активацию силовых пик, их трущее гудение, прорубающее воздух…

Они собрались вокруг… и набросились на него.

***

– Хватит, - спокойно произнес Палпатин, и мир вокруг замер; Люк выпустил удушливый хрип - первый звук с момента, как его начали избивать. Он давно уже не кричал.

– Уйдите, - приказал ситх, и безмолвная стая охранников исчезла; ни следа вины, ни намека на сострадание. Только слепое повиновение.

Когда двери наконец закрылись, водворилась тяжелая тишина. Палпатин сохранял спокойствие, и Люк слышал только медленный, рваный стук своего сердца, рваное дыхание своих легких… Он тихо лежал, ожидая, когда затихнет ослепляющая боль, хоть немного.

В конце концов послышался все тот же шелест тяжелой ткани, заставляя Люка затаить дыхание. Но все, что ему оставалось – лежать, свернувшись на запачканном кровью полу и пытаться дышать, дрейфуя где-то между болью и беспамятством.

Палпатин присел рядом и, взяв Люка за плечо, повернул его лицом к себе, возобновляя сводящие с ума приступы боли.

– Мы будем говорить, друг мой?
– спросил он снова.

– Что вы хотите? – задохнулся Люк в отчаянии и безысходности. В этот момент, чего бы ни хотел Палпатин, если бы Люк мог, он сделал бы это.

Палпатин был невозмутим и рационален, нисколько не затронутый болью, причиненной по его приказу без какого-либо настоящего вызова со стороны мальчишки - он больше не утруждал себя поиском причин или оправданий. Теперь это было лишним.

– Ничего. У меня есть все, что я хочу, - ответил он эхом слов их самой первой встречи.
– Что хочешь ты?

Надежду.

Одно слово, отчаянно пришедшее к нему. Все, в чем он нуждался. Но он не сказал его.

– Я могу дать тебе это – если только ты прекратишь бороться со мной, - произнес Палпатин, и Люк знал, что тот слушал его мысли - другого он и не ждал.

Палпатин мягко убрал пальцем волосы с его глаз - самое близкое к подлинному состраданию действие, которое Люк когда-либо видел от него.

– Ты потерян, дитя… Но я верю в тебя. В то, кем ты можешь стать. Ты будешь моим самым великим учеником.

Люк не стал отвечать, он лежал на боку с полузакрытыми глазами. Что он мог сказать?

Палпатин равнодушно склонил голову к плечу.

– Я знаю, что прошу трудную вещь у тебя.

Мальчик перевел на него взгляд, и Палпатин снисходительно улыбнулся:

– Я говорил, что понимаю тебя. Ты так сильно похож на своего отца.