Приходили грузовик за грузовиком, вываливали сечку, и трактора с рычаньем набрасывались на нее.

Из-за рощицы выскочил газик: приехали Перелетов и парторг Камышов.

Уборка в последние дни все ширилась и ускорялась. Люди работали с семи утра и до темноты. Не знали отдыха и директор с парторгом. Их газик пылил по всем дорогам. Они появлялись то на кукурузном, то на пшеничном полях, то на току, то на машинном дворе или на закладке силоса. Вот и сейчас Перелетов и Камышов обошли основание бурта, рассматривая сечку. Галя, работая, поглядывала на них. Перелетов показал Камышову на ее трактор и стал что-то говорить. Громоздкий, все давящий, почти нелепый в кабинете, где стулья и столы рядом с ним казались стульчиками и столиками, здесь Перелетов был обычным, даже красивым, под стать просторам полей, раскидистым березам и рокочущим тракторам.

Понаблюдав за ее, Галиной, работой, Перелетов вдруг махнул рукой. Галя остановилась. Он забрался в кабину, почти заняв всю ее и притиснув Галю к стенке. Старый тракторист, он сразу же взялся за рычаги.

— Ну, как работается? — спросил Перелетов, загоняя трактор на пухлую сечку.

— Стараюсь, — Галя улыбнулась.

— Слышал, слышал. Молодец! Не раскаиваешься, что села на трактор?

— Что вы, Сергей Сергеич! — прокричала Галя, стараясь, чтобы рев трактора не заглушил ее слов. — Да ведь это же… Мне очень нравится работать на тракторе, в поле. — Стиснутая, Галя и ворохнуться не могла. Директорское ухо склонялось прямо к ней.

— Правда-правда, Сергей Сергеич! — прокричала она в него. — Я, например, не могу представить себя в канцелярии. То ли дело — в поле!

Перелетов остановил трактор, чтобы он не мешал говорить и слушать, выщипнул несколько ягодок из рябиновой кисти на смотровом окне, пожевал их, не морщась, с удовольствием.

— Видишь ли, Галя, мы не всегда уважительно относимся к своему делу, — мягко заговорил Перелетов. — Вернее, не то чтобы неуважительно, а как-то очень буднично, приземленно, что ли. А ведь мы — ты только подумай! — мы даем хлеб. Мы кормим людей. Да разве можно говорить об этом, как некоторые говорят: «Мы вкалываем… ишачим… мозолимся»… и как там еще болтают сами себя принижающие! Ты поняла меня?

— Конечно, конечно, — закивала Галя.

— Ну, вот и ладно! Вот и работай.

Он помедлил некоторое время и вдруг двинул рычагами. Трактор рванулся вперед, а директор, перекрывая его рокот, весело громыхнул:

— А парни тебя не обижают?

— Да нет, Сергей Сергеич! — Галя улыбнулась.

— Ты вот что! Ты палку заведи. Начнет кто приставать, так палкой его по спине.

И они оба засмеялись…

Через два дня здесь был уже настоящий курган. Галкин и Шуркин тракторы то взбирались вверх, то сползали вниз. Шурка своим бульдозером все гнал и гнал сечку вверх. Трактор Гали наваливался на новые вороха, ровнял их; он елозил из стороны в сторону, курган пружинил, из-под него вытекали выжатые ручейки сока. Гусеницы трактора были тоже мокрые, облепленные зеленой сечкой. В кабине приятно пахло размятой зеленью, а глаз радовала кисть рябины на смотровом стекле. Грузовики все лезли и лезли на бурт, утопая колесами в зелени.

Галя, краем глаза следя за Шуркой, чтобы не столкнуться, то валилась вперед, спускаясь вниз, то опрокидывалась назад, взбираясь на крутую вершину. Она поднималась выше колка, и перед ней с бурта распахивалась даль…

После полудня прикатил запыленный автобус с горячим обедом. Галя и Шурка съехали с вершины, остановили тракторы. С поля пригромыхали грузовики, привезли комбайнеров; подъехала передвижная ремонтная мастерская с Сараевым.

Галя побежала в рощу, там она поела спелой боярки, наткнулась на ярко-красную костянику, с удовольствием пососала ее. Кругом березы стояли еще зеленые, но на каждой уже появилась большая, вислая, ярко-желтая ветвь. И Галя подумала, что вот так и у человека среди черных волос объявляется седая прядь.

А низом лилось и горело рыжее: папоротник первым сдался осени. Да и боярка уже уступила, стала багряной. Осот покрылся пучками пуха.

Галя услыхала шорох — это из папоротника выпрыгнул заяц и медленно поскакал в кусты. Потом, громко захлопав крыльями, сорвались с березы два косача. Милым все это было Гале. Но сердце ее сверлило и сверлило: «Скоро уедет, скоро уедет».

До Гали донесся хохот. «Наверное, Шурка всех потешает», — подумала она и вернулась к будке. На поляне, около будки, в ведре пылали сучья, и этот необычный костер показался ей похожим на красный, трепещущий под ветром букет.

Комбайнеры, трактористы, шоферы, сидя, лежа па траве, хлебали из мисок горячие щи.

Шурка пошел к автобусу за добавкой.

— Оголодал, бедолага!

— Ишь, едва ноги тащит!

— Проси, Шурка, тройную порцию!

— Лопнет еще, — откликнулась из автобуса девчонка в белом халате.

— Ничего, — бодрился Шурка. — Мы люди простые. Нас толкнули — мы упали, нас подняли — мы пошли.

Испуганные хохотом, взлетели с берез сороки.

Усмехаясь шуткам молодых, не торопясь, с аппетитом хлебали щи Кузьма Петрович и Сараев; заливались смехом и тоже выкрикивали всякие шутки удивительно похожие друг на друга тетя Настя и Тамарка; стучали ложками трактористы и шоферы…

Галя, подойдя к распахнутой двери автобуса, взяла только второе — котлеты с картошкой — и подсела к тете Насте с Тамарой и вдруг увидела Виктора, подъехавшего на велосипеде.

— О, новобранец!

— Бравый солдат Швейк!

Шурка заголосил: «Как родная меня мать провожала-а»…