Она побежала за силосный курган, хотела зарыться в кукурузную сечку, но поняв, что наверху будет безопаснее, полезла на курган, утопая по колено в сечке. Вверху ветер был еще холодней и сильнее. Она бросила одежду и легла. Пулеметная дробь мотоцикла приближалась, усиливалась. Человек мчался со стороны села. Кто это? Зачем? Что ему здесь нужно? Или кто-нибудь из животноводов на ферму едет? Виктор! Вот это кто. Больше некому мчаться сюда. Это он мчится к ней. Галя засмеялась, и уже все ее страхи прошли, и ночь не казалась бездонной и дикой.

Припав к вершине, она наблюдала за ночным гостем. Вот последний раз по стволам берез, по будке, по кургану махнул луч света, и мотоцикл смолк, а свет погас. Виктор соскочил на землю, подбежал к открытой двери в будку, негромко позвал:

— Галя!

Подождав ответа, он, должно быть, вошел в будку и зажег там спичку. Галя видела, как слабо осветился проем двери. Потом Виктор вышел, скрипнула закрываемая дверь. Галя с трудом разглядела во тьме его фигуру.

— Галя! — снова позвал он. И еще громче: — Га-аля-я!

Виктор обошел вокруг будки, затем шаги его зашуршали по кукурузной сечке — он обошел курган, остановился около Галиного трактора и внезапно закричал во всю силу:

— Га-а-аля-я-я!

Шумел ветер, шумела озябшая, продутая насквозь роща, шуршали на боках кургана обрывки кукурузных листьев. И Галя уже готова была вскочить и броситься вниз на этот призыв, и пусть он, Виктор, делает с ней все, что хочет. Все она примет как счастье. Но вдруг ослепительной вспышкой возникла перед Галей Люська Ключникова, обнявшаяся с Виктором. Галя вся вдавилась в кукурузную сечку, уткнула в нее лицо и задохнулась от свежего запаха листьев, изрубленных в гремящем барабане. Она не видела, как Виктор бросился к мотоциклу, ударил ногой по педали и с треском вынесся на дорогу. Через минуту затихло вдали шмелиное жужжание мотоцикла и погас огонек…

Галя приподнялась, села, а когда отдышалась, почувствовала что-то вроде благодарности к самой себе за то, что переборола свою слабость, не наделала еще большей беды.

Она медленно и устало вырыла в сечке углубление, на дно его постелила телогрейку, легла и накрылась полушубком. Гнездо получилось теплым и уютным, и сразу же на нее навалилась дремота. Сквозь эту дрему пробивались мысли: «И почему это мне стало так хорошо и покойно?.. А! Это оттого, что увидела, что… как… что он искал меня, мчался ко мне… значит, тосковал обо мне… значит, я ему… Нужна я ему, значит… Ничего, ничего — пусть сегодня помучается, а завтра я встречусь с ним»…

И Галя заснула, не зная, что Виктор уже на рассвете уедет в военкомат…

Мать Стебля в школе звали Анечкой, а в техникуме — Аней, в тюрьме — Анькой-Оторви-Да-Брось, а теперь — Анькой-лоточницей… Проснулась Анна вся разбитая, каждый сустав ее точно заржавел. Вчера Валерка отдал ей последние три рубля.

— До зарплаты еще неделя, — предупредил он. — Картошка есть, яйца есть; сало, мука — в кладовке. Так что с голоду не умрем… Я вот поговорю с Копытковым, чтобы он подыскал тебе работу. Хватит этого пьянства! Если хочешь жить со мной, бросай пить. А если не бросишь — нам придется расстаться. Я не могу больше так. Я хочу жениться. Как же ты такая будешь с нами жить? Ведь ты отравишь нам всю жизнь.

Хмурый Стебель ушел, даже не взглянув на мать. Она измотала его за то время, что жила с ним.

Да тут еще Шурка восстал:

— Не нужна мне такая квартирантка! Отправляй ее в город или ищи вместе с ней другое жилье. Чего ты, лопух, возишься с ней?

— Да ведь она мать, — в отчаянии воскликнул Стебель.

— Какая она тебе мать? Ты вырос в детдоме. Она родила и бросила тебя. А теперь тянет с тебя деньги. Отложенные на транзистор уже ухлопал на нее? Ну, вот! Не будь ты таким жалостливым и добреньким телком. Не давай себя доить…

Стебель совершенно растерялся, не зная, что делать. Когда мать была пьяной, она казалась ему и чужой, и страшной, и противной. А когда она мучилась с похмелья и рассказывала о своей несуразной жизни, ему становилось ее жалко и он чувствовал, что не может прогнать ее. Та девчушечка на фотографии не позволяла ему это сделать…

Морщась, Анна поднялась с постели. Она была в таком запойном состоянии, когда любое дело вызывало у нее отвращение. Даже умыться, застелить кровать не могла она заставить себя. Все валилось из рук.

Она заглянула в пачку сигарет и увидела спрятанную от сына пятерку, свернутую маленьким квадратиком.

— Лежишь, милая? — прошептала Анна. Она отыскала в сенках корзину, сплетенную из широких лучин. Укладывая в нее пустые бутылки, Анна почему-то вспомнила, что еще плетут корзины из ивовых прутьев, и те корзины хорошо пахнут. У нее вообще мысли без всякой связи как-то перескакивали с одного на другое. Анна заторопилась в магазин… Когда она возвращалась домой, глаза ее стеклянно сверкали. В корзине весело побрякивали бутылки.