Дальнейшего не ожидал никто. Лис прыгнул — далеко, молниеносно, только не к Матиасу и Андерсону, не к Рутгеру и Зерги, а куда-то между ними. Толстый Андерсон вскочил с клинком на изготовку, отбивая выпад — чувствовались школа и сноровка, — но атаки не последовало.

Вместо этого Жуга ударил улей. Просто так, без всякой магии.

Белый посох оказался сделан из какого-то замечательно прочного дерева, он выдержал, и более того: удар наотмашь развалил колоду пополам, не помогли ни штыри, ни обвязка. Соты выпали, как потроха, в огонь и грязь, — пустые, тёмные после зимы. Пчёлы вырвались на волю, словно только этого и ждали, злые и безумные, как тысяча чертей. Все завопили, в амбаре мгновенно сделалось тесно. Лошади метались, дико ржали и лягали загородку. Рутгер бросился к выходу, натолкнулся на Матиаса, и оба повалились на пол. Жуга не медлил ни секунды и вторым ударом опрокинул котелок на угли. Зашипело. Молоко перемешалось с мёдом, в нос ударило вонючей сластью, а костёр погас. Прежде чем кто-то смог опомниться и что-то предпринять, Жуга скакнул назад что твой кузнечик, — только посох стукнул в пол. Даже в рясе, в полутьме, среди рассыпанных вещей он двигался легко и грациозно, словно кошка. Нагнулся, подхватил орущую девчонку (благо весила она не больше, чем овечка), с нею на плечах шмыгнул за дверь и был таков.

В амбаре разразился ад. Гнедая Рутгера порвала постромки и заметалась в замкнутом пространстве, молотя копытами и не даваясь в руки. Пчёлы были всюду и везде. Матиас прыгал и вопил как резаный, Ян Андерсон ругался и махал плащом, Рутгер с бранью высаживал дверь, которую травник подпер снаружи. Только Зерги не теряла головы: она бросилась к ближайшему окну, подставила чурбак, залезла, подтянулась и теперь протискивалась, самым непотребным образом являя взорам тыл и поминая всех чертей. Вскоре её дёргающиеся ноги в сапогах исчезли из виду, арбалетчица спрыгнула, обежала амбар и вышибла подпорку. Створка распахнулась, Рутгер при очередном ударе вылетел под Дождь и шлёпнулся в грязь. Холодная вода легла на раны, как бальзам. Почуяв свежий воздух, следом бросилась гнедая; наёмник едва успел прикрыть голову. По счастью, копыта его миновали. Протерев глаза и отплевавшись, он успел увидеть, как Зерги прикрылась рукавом и снова заскочила внутрь, не иначе — спасать свою лошадь.

Вертя руками, как ветряк о двух ногах, наружу выбежал Матиас. Лицо его распухло как подушка, он ничего перед собой не видел. Вслепую пробежав десятка два шагов, он столкнулся с навозной кучей, рухнул в неё и задрыгал ногами.

Зерги возникла в воротах, волоча сразу двух коней — своего солового германца и серую в яблоках кобылу Андерсона. Звери бились и храпели, рвали удилами губы; фигурка девушки в зелёном дёргалась меж ними на поводьях, словно ниточная кукла. Рутгеру стало стыдно, он покраснел, вскочил и бросился на помощь. Всё это время пчёлы с гулом вились в воздухе, но, слава богу, вроде больше не кусали, или это дождь поумерил их пыл. Вдвоём они управились с конями, отвели их на другой конец загона, где росла большая яблоня, кое-как успокоили и привязали к дереву. Изловили и гнедую.

Последним из амбара вышел Андерсон. Вышел мрачно и неторопливо, злобный, тоже весь распухший и по самый нос закутанный в свой серый плащ.

— В погоню, — коротко сказал он, — живо. Седлайте коней!

Но о погоне не могло быть и речи: четвёртой лошади они лишились — пегий конь Матиаса был мертв, пчелиный рой зажалил его до смерти. Сам Матиас тоже не мог ни идти, ни ехать, только охал, ругался и размазывал по лицу навоз и грязь. Зерги с Рутгером переглянулись.

— Это невозможно, — твёрдо высказался наёмник. — Лошади покусанные, мокрые… мы им спины сотрём! Они не выдержат дороги, могут вообще понести. Да и ехать куда?

— А я сказал — седлайте! — рявкнул Андерсон, который уже вынес седло и теперь пытался успокоить свою лошадь. — Мы его догоним: с девчонкой на плечах он далеко не уйдёт, дорога здесь одна, мы перехватим его возле города или у леса. Ну, чего стоите? Шевелитесь, у нас не так много времени! А Матиас пусть останется и подождёт нас тут.

— Этот человек, — вмешалась арбалетчица, — не ходит по дорогам.

Голос её слегка подрагивал. Совсем чуть-чуть, но Рутгер весь напрягся, услыхав подобный тон: девица явно что-то затевала. Со счёта сбиться — столько раз наёмник слышал за последний месяц эти нотки, не сулившие хорошего. Несмотря на молодость, Рутгер уже успел постичь простую истину, что женщина есть существо непредсказуемое, тем более когда в её руках оружие.

«Далеко ль до беды», — промелькнула тревожная мысль.

Андерсон, однако, ничего такого не заметил.

— На этот раз пойдёт, — ответил он и отмахнулся от шальной пчелы.

Голландец говорил, а сам думал о чём-то своём; его толстые пальцы двигались сами по себе — стелили потник, перекидывали седло, затягивали пряжки. Лошадь косила глазом, всхрапывала, трясла мордой, но не протестовала.

— Он выдыхается, — задумчиво проговорил Андерсон, — уже не может прыгать через Бездну. Что-то его держит… интересно — что? Нет, нет, он будет двигаться пешком, как мы: топ-топ, топ-топ. Ещё немного — и мы его настигнем. Он пойдёт…

Его слова прервал упругий, тонкий металлический щелчок. Голландец замер, повернулся и увидел направленный в его сторону взведённый арбалет.

— Он-то, может, и пойдёт, — сказала Зерги, глядя нанимателю в глаза поверх болта, — только вы, милсдарь, за ним не пойдёте. Болт был белым — из старых запасов. Взгляд Андерсона сделался жестоким и холодным.

— Вот как! — выговорил он. — Забавно… Значит, бунт? — Он оглядел по очереди Зерги, Рутгера и Матиаса Румпеля (последний ничего не понимал, только вертел головой и настороженно прислушивался). Взгляд Андерсона был таким, что Рутгер профессионально подобрался, не без оснований полагая, что последует за этим.

— Зовите как хотите. — Зерги поудобней ухватила арбалет, отбросила на спину скрывающий обзор капюшон, скривила губы и дунула на чёлку — мокрые волосы едва шевельнулись. — Только вам за ним сейчас идти не след. Я много повидала, господин хороший, айе, много всякого. Но что вы вытворяли в амбаре с этой девкой, это и чертям в аду не снилось. Я не знаю, для чего вам нужен Лис, но задницей чую — не для хорошего. Расседлайте лошадь.

— Зерги, Зерги… — Андерсон скривился, будто это прозвище отдавало кислым. — Белая Стрела, продажная убийца… Не надо было брать тебя с собой — терпеть не могу, когда баба лезет в мужские дела. С каких это пор тебя стали волновать такие мелочи, как чужая боль и собственная совесть? Обычно у таких, как ты, всё наоборот. — Он задумчиво потёр распухший подбородок и опять поморщился. — Хотя… я слышал, что тебя и этого, как его там — Жугу? — когда-то связывало нечто большее…