Его старания не прошли даром. Влюбленная парочка, пьяный толстый дядя с красным носом, длинный прыщавый парень в очках и с кожаной папкой под мышкой, – все они бросили в шапку по чирику, и мечта стала ближе. К вечеру у него были деньги. Этого хватит. Братьев сегодня нет.

Он допрыгал к Хромому.

– Я к Катьке.

– Топай, – буркнул тот.

Васька будто чего-то ждал и выглядел неуверенно:

– А если это… мы вместе?

Хромому не хотелось встречаться с Катькой после вчерашнего. И еще не хотелось, чтобы она рассказывала Ваське, как на самом деле все было.

– Сам что ли не справишься? – он скривил губы в ухмылке.

– Справлюсь, не бойся! – Васька себя подбадривал, громко шмыгая носом. – Всунем Катьке до гландов.

Он пошел к светофору.

Он уже там, ждет зеленый, а машины все едут и едут, едут и едут.

Он не вытерпел.

Он был на середине дороги, как вдруг —

Твою мать!

БУМ!

– его как куклу подбросило вверх.

Перевернувшись в воздухе, он упал на дорогу и больше не двигался.

Он умер.

Слишком много крови. И черная машина ехала слишком быстро. Она не остановилась.

Хромой встал.

Сделав два шага к дороге, он вдруг передумал и вернулся на место.

Это как так? Только что Васька был здесь, думал о Катьке, как бы ее трахнуть, а теперь он лежит там мертвый и рядом с ним люди. Он их не видит. И не слышит. Это уже не он. Его больше нет.

Приехали скорая и гаишники. Вот ведь какое дело: жил себе Васька, не был никому нужен; и если б сдох, то всем было бы пофиг, а теперь вон сколько внимания.

Толстый усатый гаишник, вытащив жирное тело из тесного чрева бело-синей машины, первым делом вытеснил всех к тротуару и, взяв из багажника стопку грязных оранжевых конусов, выставил их на дороге.

Врач подошел к Ваське. Присев рядом на корточки, он коснулся длинными белыми пальцами Васькиной шеи, замер, прислушиваясь, а потом поднял взгляд на гаишника и коротко двинул плечами. Все. Он встал, закурил «Яву».

Между тем гаишник стал мерить дорогу рулеткой. Время от времени он вяло почесывал толстым пальцем красную жирную шею и записывал что-то в блокнот. Надо же так – прямо в его дежурство. Труп. Он здесь парится, а за это ему не доплачивают. Он тратит время на этого бомжа. Кому он нужен? Разве будут его искать? Паспорта нет, личность не установлена. Номер машины, которая его сбила, очевидцы не помнят, их показания противоречивы. Уголовное дело будет закрыто.

Одноногий бомж в луже крови только мешает движению.

На календаре было девятнадцатое октября две тысячи первого года.

До выборов в Новосибирский областной совет народных депутатов оставалось полтора месяца. Была не за горами крайняя дата представления подписных листов в окружные комиссии – сорок дней до даты выборов. Предвыборная машина, запущенная задолго до этого, раскручивалась как маховик, и у нее была одна цель – Геннадий Красин должен выиграть.

Его предвыборный штаб располагался в трех арендованных комнатах на пятом этаже десятиэтажного здания в самом центре города, на улице Ленина. С раннего утра и до позднего вечера в штабе кипела жизнь. Звонили телефоны, работали принтеры, ходили сборщики подписей – студенты, домохозяйки, пенсионеры и алкоголики. В этом улье каждый был занят своим делом, но складывалось общее ощущение хаоса. Тесно, шумно, душно. Ольге здесь не понравилось. Она не любила выборы, а в этот раз испытывала двойственные чувства. С одной стороны, она желала Гене победы (но не верила в чудо), с другой – хотела честной игры. Хотела, но знала, что еще не придумали лучшего способа выиграть выборы, чем вешать людям лапшу на уши – когда обещают и заранее знают, что не выполнят. Она не наивная двадцатилетняя девочка, чтобы верить в иное. Гена тоже будет так делать. Эксплуатируя проверенные временем популистские лозунги типа «земля – крестьянам, фабрики – рабочим», понятные массам, политики выдавливают из электората по максимуму, а после этого утрачивают к нему интерес до следующих выборов. Что самое удивительное, это неоднократно сходит им с рук.

– Как дела в генеральном штабе? – спросила она у Красина.

Он вел машину.

– Заканчиваем сбор подписей.

– Много еще надо подделать? – она его легонько подначила.

– Ольга Владимировна, вы же собственными глазами видели, что у нас делается. Не закрываются двери! Все хотят заработать. И мы даем им такую возможность. Все по-честному.

– А я-то наивно думала, что достаточно иметь хорошие связи в ЖЭУ или в милиции. В избирательной комиссии не графологи.

– Графологи не графологи, но бывает, что отказывают в регистрации.

– А если сделать в два раза больше подписей? – она не успокаивалась. – Тогда их хватит, даже если половину не примут.

– Нельзя больше чем на пятнадцать процентов.

– Ваши сборщики все равно ведь приписывают?

– Не без этого. Они не понимают, что им это невыгодно. – По интонациям его голоса чувствовалось, что это вопрос болезненный. – Сиюминутный плюс перекрывается стратегическим минусом. Их вычисляют – что обычно случается быстро, так как у них нет фантазии – и выгоняют.

– Сбор подписей – профанация. Большинству все равно, за кого они подписываются, просто им неудобно отказывать человеку. По собственному опыту знаю. Приходят к тебе какие-нибудь студенты или дяденьки-тетеньки, просят, и ты соглашаешься. Тебе-то все равно, а они получат за это деньги. Ты подписываешься, но не ходишь на выборы или ставишь галочку против всех. Как-то раз, несколько лет назад, я отдала голос за кандидата, а он оказался членом Ленинской ОПГ. Слава Богу, не выиграл. С тех пор на местных выборах я всегда против всех.

– Одним словом, разочарована в свободных демократических выборах.

– Иллюзий у меня никогда не было.

– Все равно кого-то выберут. Просто ты увеличиваешь шансы того, кто меньше всего тебе нравится.

– Для меня они все одинаковы.

Тема себя исчерпала.

– Уведомили пароходство, что мы съезжаем от них? – спросил он.

– Да. Клиентов тоже предупреждаем, чтобы они не теряли нас, а мы – их.

Он кивнул одобрительно.

Через минуту они подъехали к двухэтажному зданию своего будущего офиса.

Там и сям лежат кучки присыпанного снегом строительного мусора, оконные стекла покрыты толстым слоем пыли, вместо ступеней у входа – опалубка, кованая оградка вокруг будущего газона не смонтирована, – это значит, что надо снова ругаться с прорабом.

Заглянем внутрь.

Здесь просторно, светло, гулко и пахнет стройкой: шпатлевкой и водоэмульсионной краской. На первом этаже – помещения торгового зала и склада, выше – офис, а в подвале можно будет выпить кофе, умыться и даже принять душ. Мебели пока нет. По сравнению с тесными комнатами в пароходстве, где они сегодня ютятся, здесь рай: двести пятьдесят квадратов на этаже. Центральное кондиционирование и собственный бойлер в подвале. Сказка. Первоначальный бюджет превышен, нервы потрепаны, нелитературные выражения не единожды употреблены, но, слава всевышнему, все движется к завершению.

Они поздоровались с сонным охранником в холле и спустились под землю.

Здесь у дальней стены двое рабочих в майках, присев на корточки, размешивали штукатурку. Первому было лет двадцать (светловолосый, худой, веснушчатый), второму – в три раза больше.

Оба встали.

– Здравствуйте, – поздоровалась Ольга.

– Здрасте.

– Здрасте.

– Как дела? – спросил Красин сухо и коротко.

– Отлично! – отрапортовал старший. – Послезавтра заканчиваем.

– Снаружи тоже? – спросил он вкрадчиво.

– Так там это… другие. Они пьют. А мы нет. Мы пьем чай.

– Это правильно.

Программа Красина дала сбой, и ему пришлось на ходу перестраиваться, это чувствовалось:

– Вот оно как. – Он потрогал ровную стену. – Неплохо у вас получается.

– Так ведь это, стараемся, – сказал старший с улыбкой. – Как для себя строим.

У белобрысого парня краска густо залила уши и веснушчатую кожу до самой шеи. Потупив взгляд, он рассматривал пол.

– Все бы так. – Красин еще раз потрогал стену, впитывая тактильные ощущения. – Ладно, удачи.

Попрощавшись с рабочими, они прошлись по первому и второму этажам (здесь отделочные работы были закончены), еще раз прикинули, где и как ставить мебель, которую ждали со дня на день, – и в целом остались довольны осмотром. Качество без претензий. Вот бы еще в срок.

– Через две недели переезжаем. К этому времени точно доделают, – сказал Красин.

– Я объявлю всем.

– Вот обрадуются! Заждались.

Он подвез Ольгу до офиса и поехал в предвыборный штаб.

Ольга вошла в офис с улыбкой.

– Все спокойно? – спросила она у Олеси.

– Да, Ольга Владимировна!

– Скоро у нас новоселье.

– Ура-а!

– Сейчас скажу всем.

Она сняла шубу, повесила в шкаф и прошла в общую комнату.

Здесь она объявила:

– Друзья, через две недели переезжаем! Требуются добровольцы на мытье окон.

– Ольга Владимировна, огласите весь список, пожалуйста!

Это был Женя Костенко.

Все засмеялись.

Рядом с Ольгой смеялась Олеся.

Бросив на нее взгляд, Ольга заметила, с каким восхищением та смотрит на Женю. Не влюблена ли она в него? Кажется, да. Так смотрят только влюбленные. Ревнуешь? Нет, это не ревность. Это мысли о собственном счастье.

Вернувшись к себе, она села в черное кресло.

Ее глаза были закрыты.

Откинув назад голову, в кресле сидела женщина, которую мало кто видел несчастной и слабой. Она была сильной и энергичной, она была лидером. У нее не было права плакать и кваситься. Она подбадривала, она вдохновляла, она улыбалась – несмотря ни на что. Взгляд Олеси пробил тонкую стену между светом и тьмой. Тьма здесь. Здесь страхи и неуверенность. Кто ты, Ольга Владимировна Зимина? Почему ты такая несчастная и одинокая? День за днем, месяц за месяцем, год за годом ты чувствуешь страшную скорость, с которой уходит время. Любви больше нет. Взрослая тетя заглядывается на юношу. Внутри вакуум, который нечем заполнить. Дома тоже пусто. С Сережей что-то не так, он изменился в последнее время: стал далеким, самодостаточным. Он прячется в маленькой личной раковине. Сначала она думала, что это временно, но теперь она знает, что нет, но не знает, что с этим делать. Апатия сменяется раздражением, раздражение – апатией, и створки раковины редко открыты. Спрашивая его, в чем дело, она слышит в ответ «все нормально» – или он просто отмалчивается. Он молчит, и она – тоже. Они чужие друг другу. У него есть тетрадь, в которой он что-то пишет украдкой и ей не показывает. Что это? Что за страшная тайна? Он прячет ее в портфеле, с кодом из трех цифр, дабы не было у нее искушения. Однажды она спросила об этой тетради, а он ответил что-то про школу. Больше не спрашивала.

У него есть любовница, она в этом уверена. «Или нет? – вдруг схватится она за мысль как за спасительную соломинку. – Может, кризис среднего возраста?» Она раз за разом хочет поверить в это, но – не верится. Почему ты не спросишь у него? Ты все увидишь по его глазам, что бы он ни ответил. Но ты не спрашиваешь. На что-то надеешься? Не хочешь поверить в то, что такое возможно? Страх удерживает тебя в сумерках неизвестности.

Уже в половине восьмого она была дома. Сегодня особенный день: она приехала раньше Сережи. У них день рождения директора школы, местная пьянка, так что придет он поздно, в меру выпивший и, хочется в верить, в хорошем расположении духа, что редко бывает в последнее время. Она будет его ждать. Это всегда трудно. То и дело бросая взгляд на стрелки настенных часов, делаешь что-то, ждешь с минуты на минуту звонка в дверь, вот-вот, сейчас, скоро, но его все нет, а на часах между тем девять. Десять. Две минуты одиннадцатого… Пятнадцать… Двадцать… Вдруг что-то случилось? Ты уже не можешь думать ни о чем другом, не можешь ничего делать и в конце концов сквозь волнение чувствуешь злость на того, кто заставляет тебя ждать и нервничать и у кого нет мобильного.

Он пришел в одиннадцать десять, трезвый и хмурый.

– Привет.

– Привет. Как-то ты поздно.

– Ты тоже всегда поздно.

Это был выпад в ее сторону. Что скажешь? Бросишься в бой, брызжа эмоциями, или сдержишься ради мира?

Она не бросилась в бой.

– Как отметили? – спросила она более теплым и мягким и чуточку неестественным голосом.

– Неплохо.

– Что-то ты даже не пьяный.

– На улице холодно. Выветрилось.

Он был немногословен.

Он разделся, вымыл руки, прошел на кухню и включил чайник.

– Как ваши женщины? Выпили и приставали?

– До сих пор шея ноет. Гроздьями вешались.

– И Штауб?

– Штауб первая.

– Я, кстати, тоже буду чай.

Она подошла ближе:

– Может, поговорим?

– О чем?

Он стоял к ней спиной и сыпал заварку в глиняный чайник.

– О нас. Что происходит?

– В каком смысле?

– Ты считаешь, что все в порядке?

– По-твоему, нет?

– Нет. И я не хочу, чтобы так было. Может, пора заканчивать? Штампа в паспорте нет. Все просто.

Сказав это, она через секунду почувствовала, как что-то сжалось в груди.

– Разве так будет лучше? – спросил он.

– Нет. Так будет честно. Скажи…

– Что?

Пауза.

–… У тебя есть кто-то?

– Нет, – спокойно ответил он.

Вглядываясь в его лицо, вслушиваясь в его голос, она хотела поверить.

И – поверила.

Через десять минут они лежали в постели и занимались сексом. Уже давно ей не было так хорошо. Очень давно. Как хищный голодный зверь, он входит в нее, чтобы оставить в ней свое семя. У него нет другой женщины, она это знает. В нем столько неистовой страсти. Он даже пугает ее. Порой ей больно, но это приятная боль. Чувствуя его в себе, она кричит и рождается заново. Мир должен знать о ее рождении. Это новая жизнь. Жизнь с чистого листа. Жизнь в небесах.

Живя двойной жизнью, он знает, что рано или поздно придется сделать выбор, но он не хочет об этом думать. Как канатоходец, который шагает над пропастью туда и обратно, он рискует сорваться вниз и разбиться об острые камни, но не останавливается. Он не может остановиться. День за днем он ходит над бездной. Это его наслаждение и наказание. После впрысков адреналина и эндоморфинов его кровь резвей струится по венам, и он получает кайф от остроты ощущений – почти не испытывая мук совести, как это ни странно. Ему обрыдло жалкое бытие мещанина, у которого все настолько мелко и предсказуемо, что даже противно. Бездна ждет его. Она всегда готова принять его. Он не сможет ходить над ней вечно. Однажды он остановится или сорвется.