Кирилл Астахов, который, вопреки ожиданиям, занял только второе место, рвет и мечет, и жаждет возмездия. Он зол, очень зол. Он уже видел себя законотворцем, перед которым распахиваются все двери; льстивое окружение и лживые рейтинги уверили его в том, что победа дело решеное – и тем чувствительней вышел удар. Не нокаут, нет. Всего лишь урок на будущее. Выплеснув эмоции в пятнадцатиминутном телефонном разговоре с Красиным, с использованием мата через каждое слово, он пообещал на следующих выборах порвать всех как Тузик грелку, и к этому следовало отнестись со всей серьезностью. Ольга воочию видела, как стокилограммовый Киря носится с трубкой по комнате, топая и изрыгая проклятия, и не хотела бы быть там в эту минуту.

В начале пятого они вышли на улицу, в ночь, на тридцатиградусный декабрьский мороз.

– Бр-р-р! – Выдохнув клуб пара, Ольга зябко поежилась и сунула руки в карманы. – Холодно!

– Нам это только на пользу. – Он улыбнулся. – Спать очень хочется.

Гудела красная неоновая вывеска – «УНИВЕРСАМ» – и на улице Ленина в этот поздний-ранний час не было ни человека, ни машины, ни дикого зверя. Город спал. И им пора спать. Адреналиновое топливо кончилось. Как только все стало ясно и схлынуло напряжение, Ольга почувствовала, что валится с ног от усталости. Это было ее решение – быть в гуще событий, рядом с Геной, в прокуренном, пропитанном эмоциями штабе – и даже ее известные чувства к Вассману сегодня остыли; более того, был миг, когда она почувствовала даже нечто вроде симпатии к этому маленькому пухлому человечку а-ля Дени де Вито: он ведь старается, он член команды; может, он не так уж и плох, как о нем думают?

Ее спутник словно прочел ее мысли.

– Сегодня праздник. Прощание с Вассманом! – сказал он. – Отметим?

– Конечно. – Она улыбнулась и вынула из сумки ключи от машины. – Завтра.

– Завтра уже наступило. Выпьем по чашечке кофе?

– В полпятого?

– Да. Что такого?

– Мы же не в Вегасе и не в столице. Где?

– Дома, – ответил он просто. – Я сделаю капучино, – прибавил он.

– Вкусный?

– Очень.

– В таком случае – едем!

Он обрадовался и взял ее под руку.

– Поедем на мне. Не гоже сонной девушке садиться за руль в полпятого ночи.

– А ты?

– Я справлюсь.

– И я.

– Ох, и упертая ты! За это тебя и ценю. Тогда пять минут на раскачку и трогаем.

На парковке перед «Универсамом» было пусто, здесь мерзли шесть одиноких машин, хотя вечером яблоку негде было упасть. С дальнего краю забылась в коме вазовская «классика» с двадцатисантиметровым слоем снега на крыше и со спущенными колесами. Она здесь не первый месяц, брошенная и несчастная. Ее хозяин ездит на новой машине, а может, он умер. При взгляде на эту парковку рождается странное чувство: ощущение нереальности, потусторонности, странной местности. У ночного города свои правила. Он притягателен и одновременно опасен. Тьма полна желаний и страхов. Здесь древние инстинкты выходят на сцену.

Ольга завела машину и, пока грелся двигатель, позвонила Геннадию.

– Я тебя очень внимательно слушаю, Ольга Владимировна.

– У тебя есть дома что-нибудь сладкое?

– «Линдт» и «Рафаэлло». Я подготовился.

– Здорово!

– По коням!

Их ждали улицы города, пульсация желтого на перекрестках, свобода движения – и уже через какие-то пять минут они подъехали к его дому.

Двенадцатиэтажный холодный красавец, с темными глазницами окон, видел сверху, как две машины, черная и белая, въехали на освещенную территорию за шлагбаумом, как подъехали к воротам подземного гаража, как к ним подошел охранник; как они въехали внутрь, – дом видел все это и был бесстрастен: не было ему дела до этих мелких людишек, думающих, что они что-то значат, каждый в отдельности.

Но когда через час белая машина выехала за ворота, он уже не был так равнодушен. Он кое-что знал. Он кое-что видел. Эта женщина на белой машине – она ведь вернется сюда? Ей было здесь хорошо. Зачем она уезжает?

Странные люди.

– Здравствуйте, Сергей Иванович. Как поживаете?

Пока они жали друг другу руки, директор очень внимательно, лучше сказать – пристально, всматривался в Грачева. Что-то Сергей Иванович неважно выглядит в последнее время.

– Здравствуйте. В целом неплохо. Правда, однообразно.

Казаков вздохнул.

– Суета сует… У меня, кстати, есть для вас маленькая приятная новость.

– К нам едет ревизор?

– Упаси Господи! Нет. Нам выделили средства на приобретение учебно-методической литературы. Нужно подумать, чего брать и сколько, так что сегодня-завтра жду предложения. Гуманитарным предметам в этот раз будет особое внимание, поэтому подумайте, пожалуйста, и несите заявку. Только учитывайте, что речь идет не о миллионе долларов от Рокфеллера.

– На что рассчитывать?

– Скажем… на пару тысяч.

– Щедрость бюджета неслыханная. Как думаете, влезут ли книги в нашу библиотеку?

– Сергей Иванович, надо уметь радоваться тому, что есть, правда?

– Да. Я и радуюсь.

Прозвенел звонок на урок.

Его ждал 9-й « Б», самый нелюбимый его класс. Ему не хотелось вести урок, который никому не был нужен. Ночью он опять плохо спал, просто ужасно спал, а как только проснулся от резкого звука будильника, первая мысль была об этом уроке. Спрятавшись в бессознательном, она выскочила оттуда мгновенно.

Доброе утро.

Он кое-как встал. Сбрасывая лохмотья сна, он пошел в ванную комнату. Отсюда он каждый день начинает свой путь по кругу сансары. Выбора у него нет, он не способен вырваться из этого круга. Он не Будда.

Двадцатое мая две тысячи второго года.

Понедельник.

В самом разгаре весна. Сколько их еще будет? Двадцать? Тридцать? Сорок? Имеет ли это значение?

Вот и твой класс.

Добро пожаловать на Голгофу, здесь твой учительский крест.

– Доброе утро, – он поздоровался.

«Какое же оно доброе»? – подумал он тут же.

В ответ он услышал несколько здрасте, с первых рядов, и вдруг стало тихо. Это была ненормальная тишина для хулиганистого 9-го « Б», где детки пубертатного возраста что только не вытворяют, подпитываемые термоядерными гормональными взрывами.

Что-то здесь не так.

Он подошел к столу.

Широким прозрачным скотчем к нему приклеена глянцевая страница из порножурнала.

Женщина сидит на партнере в позе наездницы, спиной к зрителю, ее длинные волосы рассыпались по плечам, а он крепко держит ее за гладкие сочные ягодицы.

На ягодицах сделаны надписи гелевой ручкой.

«Beethoven forever!» – слева.

«Fuck off Pushkin!» – справа.

Поставив портфель на стол рядом с фото, он поднял взгляд и обвел им притихший класс.

– Кто автор?

Вглядываясь в лица, переходя от одного к другому, задерживаясь на некоторых из них, он искал автора на галерке.

Уткнув глаза в парты, там все как один делали вид, что чем-то заняты. Они не поднимали вихрастые головы, а сами-то внимательно слушали. Если даже не ты, то вдруг на тебя подумают? Есть беспроигрышное (и безвыигрышное) правило, которому многие следуют всю свою жизнь: не высовывайся. Плюс действует логика страуса: если я не вижу, то и меня не видят.

Не спуская взгляда с галерки, он пошел прямо туда.

В тишине было слышно, как поскрипывают половицы под его туфлями, он взглядом-рентгеном просвечивал лица и даже затылки и чувствовал, как растет напряжение на галерке. Нервы натягиваются струнками.

– Гениальный художник не призна е т свое творчество? – спросил он у последнего ряда. – Струсил?

В классе хихикнули. На галерке – ни звука.

– Давайте будем смеяться вместе, – он улыбнулся иезуитской улыбкой. – Ринат, где ты покупаешь гелевые ручки? Я тоже хочу такую.

Он смотрел в упор на коротко стриженного щуплого мальчика.

Под его взглядом тот съежился, залился краской и еще ниже пригнул голову. Черная гелевая ручка лежала рядом на парте.

– Ты не мог бы всем показать, что у тебя там, в пакете? – Инквизитор был мягок со своей жертвой, он улыбался прежней улыбкой.

Ренат предпринял отчаянную попытку вырваться.

– А че на меня-то сразу? – глухо буркнул он, вскинув взгляд, где юная наглость смешивалась с испугом. – У Светки тоже вон гелевая – и че? Я-то че?

– Как насчет почерковедческой экспертизы?

– Пожалуйста! – Ринат снова уткнул взгляд в парту. – Не мой там почерк!

Сергей Иванович был сама вежливость.

– А чей в таком случае? И почему бы тебе не показать нам, что у тебя в пакете? – он настойчиво повторил вопрос. – Вас это тоже касается, – прибавил он, глянув на троечников за соседней партой.

– Где это написано, что мы должны вам показывать? – Коля Кругленький, в меру упитанный парень, внешность которого полностью соответствовала его фамилии, работал на публику. – Это, между прочим, частная собственность. Неприкосновенная!

Отец Кругленького раньше был прокурором, позже стал адвокатом, и его отпрыск-оболтус, готовясь продолжить его дело, пользовался своими недюжинными познаниями в области права.

– Да! Где сказано? – друг Кругленького, Миша Прохоров, тоже взъерошился.

Окинув взглядом троицу, учитель сказал:

– Пора бы знакомиться с настоящими девушками, а вы все картинки рассматриваете.

Это было жестко. Непедагогично.

В классе в открытую засмеялись, заулыбались.

Насупившаяся троица бросала по сторонам злобные взгляды, в поисках тех, с кем следовало сквитаться после урока.

Сергей Иванович сделал контрольный выстрел: он вернулся к столу, отклеил с него фото и бросил его перед Сильченко:

– Не буду лишать тебя удовольствия.

Вокруг снова прыснули, еще пуще прежнего.

Все. Враги сломлены и раздавлены. Пусть это только три прыщавых подростка, которые учатся с двойки на тройку, имеют на него зуб и еще – гипертрофированную потребность в самоутверждении в глазах сверстников и в своих собственных, – пусть это так, но чувство удовлетворенности все равно с ним. Враг есть враг. Он отреагировал на выпад, ничего более. Если бы не ответил, то в следующий раз эти маленькие шакалята, почувствовавшие вкус крови, напали бы снова.

Пожалуй, в каждом взрослом в той или иной мере есть что-то от такого подростка, озлобленного на весь мир и неуверенного в себе. Выплескивая вовне и внутрь неудовлетворенность, люди страдают от психосоматических заболеваний и грызутся как звери. Социальное положение не имеет значения. Не выведено еще уравнение, описывающее зависимость духовного и материального. Равно как и определение «быдло» может быть применимо к представителям всех социальных групп. Быдло бывает бедное и богатое, умное и тупое, его страшно много, стоит лишь присмотреться. Что выйдет из Сильченко? Копия папы-пьяницы, который даже на родительское собрание ходит тепленький? Кем вырастит сына папа Коли Кругленького, который однажды сказал – вследствие профессиональной деформации личности – что у каждого свой ценник на совесть?

Около трех часов пополудни они вышли из школы на улицу. Здесь было солнечно, по летнему жарко, юная зелень, радуясь солнцу, скинула панцири почек, выстлала ярким шелком газоны, но эти двое были не в настроении и молчали. Что-то у них сегодня не ладилось. Свернув за угол школы, они шли по узкой дорожке, обсаженной с обеих сторон кустарником. Он время от времени поглядывал на Лену, не предпринимая попыток выйти с ней на контакт, и сразу возвращался к себе. Вспоминая ссору с Олей, после которой они два дня играли в молчанку и до сих пор спали в разных комнатах (она – в спальне, он – на диване в зале), он называл себя тряпкой. Месяц за месяцем он изводит ее и мучается сам. Уже давно нет мира и счастья. Любви нет. Все чаще от искорки вспыхивает пламя ссоры. В четверг вечером они могли бы остановиться, пока маленькая стычка не переросла в полномасштабный конфликт, но они ничего не сделали для этого, не остановились. Уже через минуту они кружили по кухне и кричали друг на друга. В те мгновения они ненавидели, они хотели убить друг друга словом, взглядом, тоном голоса. Чего только они не сказали тогда. Кульминацией стало заявление Оли о том, что она уходит.

Она осталась.

Остался и он.

Они были совершенно чужими, их ничто больше не связывало, кроме того, что они жили под одной крышей. У них было прошлое, но не было будущего. Они это знали.

Тропинка вывела их к тротуару.

Пятно солнечного света, растекшееся по асфальту, коснулось туфель «Armani», мягко скользнуло по глянцевой коже (слава Богу, глянец уже не тот) и —

вдруг погасло.

Он посмотрел вверх.

Маленькая серая тучка, невесть откуда взявшаяся на небосклоне, закрыла солнце – огромное солнце, которое в сто раз больше Земли и в десять миллионов раз больше этой маленькой наглой тучки. Это как в жизни – когда мелкая тварь лает на гения. Она ненавидит его и травит. Ничтожество не видит дальше собственного носа, его цели ограничены примитивными удовольствиями; оно не понимает и боится тех, кто талантлив, кто выделяется из серой массы и имеет собственное мнение, не позаимствованное у телека. Справедливость заключается в том, что серое пятнышко скоро исчезает с небосклона, а солнце останется еще на многие миллиарды лет. Злобные карлики навечно уходят в небытие, никто о них и не вспомнит, а те, которых они травили – бессмертны. Карликам это неведомо, они близоруки и узколобы. Они не знают, как они жалки и как скоротечен их век. Может, они собираются жить вечно?

Отвлекшись от этих мыслей, Сергей Иванович бросил взгляд на белую машину, припаркованную у края дороги.

Один в один как у них.

…?

Опережая его мысль, дверь машины открылась, и из него вышла женщина.

Женщина улыбалась.

Она смотрела ему в глаза.

Это была Оля.

– Здравствуй, – сказала она с этой улыбкой, которая, как он видел теперь, была не улыбка вовсе.

Он промолчал.

Пространство-время сжалось.

В это время Ольга спросила у Лены:

– Простите, пожалуйста, как вас зовут?

Ее голос нельзя было назвать дружеским, но и враждебным он тоже не был: холодный, спокойный, даже с нотками любопытства.

Лена выдержала ее взгляд:

– Лена.

– А я Оля. Не возражаете, если я задам вам вопрос?

Лена не возражала.

Сергей Иванович не мог поверить в реальность происходящего. Все заканчивалось на его глазах. Значит, это будет сегодня. Двадцатого мая две тысячи второго года. День истины.

Оля идет к ним по газону и улыбается. Улыбка у нее гипсовая, будто забытая.

– Скажите, пожалуйста, Леночка…

Пауза.

–… Вы его любите?

Она смотрела ей в глаза, в самую их глубину. Она что-то искала там.

– Да.

Это все, что она хотела услышать. Молча развернувшись, она прошла по газону обратно, придавливая яркую зелень туфлями, села в машину и уехала.

Они стояли на тротуаре. Солнце, аквамариновое небо, асфальт, девятиэтажка, автомобили, столб, – все это осталось в том измерении, где они когда-то жили, а здесь был вакуум. Вне пространства и времени. Вне чувств и эмоций. Они уже никогда не станут прежними. Через мгновение они вернутся в реальность, но это будут другие люди.

– Идем. – Он осторожно взял ее под локоть.

– Я не все знаю, да? – Она не двигалась.

– Да, – выговорив это слово, он так крепко сжал ручку портфеля, что хрустнули косточки в пальцах. – Я расскажу.

Он стал рассказывать. Сначала у него получалось нескладно, он запинался и делал продолжительные паузы, но стоило выбить несколько кирпичей из стены (перво-наперво он признался Лене в том, что Оля не врач), как она осела сама, под собственной тяжестью. Нет более темных углов за камнями, где не было солнца, где было сыро и выросла плесень.

Tear down the WALL. Он рассказал Лене все. Глядя как оседает пыль над руинами, он ждал.

– Что будет дальше? – спросила Лена.

– Жизнь.

– У тебя есть план, как жить?

– Да.

– Ты уверен?

– Да.

– Почему ты не сказал о нем раньше? Извини, ладно, – Она отступила. – И я не стану говорить, что я тебя не держу. Хватит фальши.

Уже занеся ногу, чтобы проститься с чистилищем, где, как он думал, он очистился от грехов, он вдруг понял, что еще не может шагнуть за порог. Он продолжает лгать. Он говорит, что знает, как будет жить, но на самом деле не знает. Рай не примет его. Он не достоин быть там, в то время как врата ада земного распахнуты для него всегда. Там плач и скрежет зубовный и нет веры, надежды, любви. В этот ад он верит, так как был там, а в библейский – нет, это всего лишь слово из двух букв.

Они спустились в метро.

Оно ежедневно проглатывает сотни тысяч людей, переваривает их и выталкивает плотную серую массу через выходы, всасывая тут же новых. Непереваренные остатки ходят по улицам и, не зная смысла жизни, чувствуют себя несчастными. Им все время чего-то не хватает. Времени, секса, отдыха, славы, денег, денег, денег, денег, очень абстрактного счастья – в общем, способности радоваться жизни и тому, что уже есть. Сергей Иванович среди них.

Они прошли через стеклянные двери, на которых с одной стороны было написано «Вход», а с другой – «Нет выхода». Здесь они стояли в тот октябрьский вечер, семь месяцев тому назад, когда он впервые поехал к Лене после банкета в школьной столовой. Как же давно это было. Это было в другой жизни, где еще не было столько обмана. В тот раз они успели запрыгнуть в поезд, а в этот раз – нет.

«Осторожно, двери закрываются! Следующая станция „Площадь Ленина“!»

Уже на слове «станция» – БУМ! – створки дверей встретились.

С электрическим воем набрав скорость, поезд скрылся в тоннеле.

«Что будет дальше?»

«У тебя есть план, как жить?»

Он вдруг увидел, как черная дыра выползла из-под бетонного свода тоннеля и секунду спустя почувствовал, как она засасывает его. Он не борется. Он смирился. Он уже никогда не сможет быть человеком – без тела, души, смысла. Отныне всегда будет черная пустота, и сама мысль об этом скоро исчезнет.

– От края платформы отойдите!

Металлический женский голос раздался под сводами станции.

Он вздрогнул.

Тощая темноволосая женщина в темно-синей форме и красной пилотке смотрела на него строго и холодно. Он заступил за «белую линию, обозначенную у края платформы», то есть подверг опасности свою жизнь. Женщина в форме следила за тем, чтобы с ним ничего не случилось. Иначе ее накажут. Не доглядела. Беднягу размазало. А что если он сам? Ничем не выделяясь среди сотни других пассажиров – разве что стоял ближе к опасному краю – он ждал поезда, а через минуту – когда в тоннеле вспыхнули два глаза и страшное чудище выскочило на станцию – сделал шаг.

Было ли ему больно? Почувствовал ли что-то? Какая последняя мысль вспыхнула перед тем, как ему расплющило голову?

Если хочешь узнать, попробуй. Ты уже его слышишь – твой поезд вот-вот будет здесь. Твоя преждевременная смерть. Если сделаешь шаг, то уже не сможешь вернуться назад, от тебя уже ничего не будет зависеть, ты не сможешь удрать. В последнюю секунду ты станешь реально свободным.

Он попробовал.

Представив, как поезд бьет его мощной грудью, как стальные колеса раздавливают тело, как тонны металла лишают его жизни, он услышал свой страшный предсмертный крик и —

ВЗДРОГНУЛ.

Сжал зубы.

Не отрывая взгляд от огней поезда, он на всякий случай шагнул назад.