Последние сентябрьские дни были ветреными и промозглыми. Шесть градусов на термометре, солнце прячется за плотными низкими тучами, город промок насквозь, и скучные жители этого города, топающие по лужам под зонтиками, не улыбаются. Лучше уж зимний холод и снежные вихри, чем этот климакс, плохо действующий на нервы. Даже теплым солнечным летом люди не чувствуют себя счастливыми, а нынче, серой питерской осенью, они впали в депрессию. Тратя день своих жизней, они делают это так, будто он ничего не стоит и этим дням нет счету. Они не задумываются о том, что для кого-то из них он станет последним. О том, что если знаешь, что жить тебе осталось недолго, вряд ли станешь браниться в адрес резко континентального климата. Если у тебя в запасе несколько десятков лет, это тоже не повод транжирить их. Время коварно. Оно очень быстро заканчивается, исподволь и незаметно. Умей радоваться тому, что ты жив. Просто жив. И твои дети живы. Ты чувствуешь сырость. Ты чувствуешь холод. Ты – мыслишь.

Кто знает – может, ты в одном миге от смерти?

Глядя на стройную телку в красном пальто и парня в кожаной куртке, лапающего телку за задницу и пьющего пиво из банки, он не заметил, как к нему кто-то приблизился.

– Ну, блин, погода! – сиплый простуженный голос бухнул над самым ухом.

Он вздрогнул от неожиданности.

Это был Степка-афганец. Стоя на костылях, Степка смотрел на него сверху вниз и хмурился. Он всем недоволен, даже если погода хорошая и есть водка. Сегодня погода плохая и нет водки, и он злой. Братья дали ему место Васьки, когда Васька умер, и он целыми днями гонит про Питер: как было плохо с цыганами и как он сбежал. Он длинно рассказывает и по-разному, так как не помнит уже что до этого врал. Он, кстати, знает по памяти Пушкина, когда пьяный. А трезвый только х а ркает и про Питер свой мелет. Крыша у него что ли съехала? Гонят его с этой историей, слушать никто не хочет, но не бьют рожу, так как братья за это навешают. Они ему место дали близко к воротам, место хорошее, и если б не Пашка с Костей, бились бы тут до смерти и глотки друг дружке грызли бы.

Что он приперся? Язык чешется?

Сплюнув под ноги в грязь, он буркнул, не глядя на Степку:

– Не лето.

Сгорбившись на костылях, Степка сказал тихо:

– На полпузыря есть. Скинемся?

Это было про водку, а не про Питер, это Хромому понравилось.

– Можно и скинуться.

– Сбегаешь?

– Не бздишь, что все выпью? – он поддел Степку.

– Если жить хочешь, не выпьешь, – сказал тот просто, без злобы. – Сердце вырежу.

– Шутка. Бабки выкладывай.

Оглядевшись по сторонам, Степка сунул руку в карман рваной фуфайки и вытащил мелочь. Пересчитав деньги, он отдал часть Хромому. После этого он наклонился к нему и сказал:

– Слышал, приехал поезд из Питера? Собрали там всяких по улицам и вокзалам, сунули их в вагоны, а здесь, значит, выгрузили. Чуешь? Много приехало.

– Гон!

– Наши в ментовке слышали!

– Похрен! Пойду я.

Степка засомневался. Что если правда выпьет?

– За бабки оторву яйца, – напутствовал он Хромого.

Тот не ответил. Он и сам не был уверен в себе. Пока водки нет, скажешь что хочешь, а когда будет, вдруг по пути выпьешь? Об этом он подумает позже. Сейчас надо, чтобы были на хате люди, так как к рынку идти дальше, а водка там хуже.

…

Он был близко от цели, как вдруг его резко окликнули:

– Эй! Стой!

Вздрогнув, он не остановился.

– Стой, сука! Слышишь?

Когда так приказывают, нужно слушаться или бежать.

У него выбора не было.

Он остановился.

К нему вразвалочку шла милиция. Двое. Под фуражками с кокардами чернели четыре глаза. Один был ниже, другой – выше. Тот, который был ниже, стучал черной дубинкой по ляжке.

– Паспорт!

Хромой молча смотрел вниз.

– Он точно глухой! – недобро сказал низкий. Он с ухмылкой переглянулся с напарником. Тот стоял как эсэсовец, скрестив на груди руки, и не сводил с Хромого холодного взгляда.

– А не он ли устроил мокруху, а? – сказал вдруг длинный с прищуром.

– Точно! Кореша своего кончил. – Тот, который был ниже, сдвинул фуражку на самый затылок, выше залысин, и, расставив ноги пошире, взял дубинку на изготовку.

– За водкой, да? Жрут, суки, водку, и мочат друг друга! Все! Топай! Едем в участок! – он ткнул Хромого дубинкой в грудь.

Тот не двигался.

Это взбесило стража порядка. В одно мгновение его лицо налилось кровью. На шее вздулись толстые жилы.

– Сука! – коротко выдохнув сквозь сжатые зубы, он ударил Хромого дубинкой, наотмашь, сбоку.

– Ну! – рявкнул.

Вскрикнув от боли, Хромой схватился за левую руку. После следующего удара он попятился, споткнулся и упал в лужу.

Это еще больше взбесило низкого. Не контролируя себя, он что было силы пнул его берцем по печени.

Раз!

Раз!

Раз!

Скорчившись в луже, Хромой не пытался встать.

– Хватит, Саня, заканчивай, – сказал длинный напарнику. – Смотрят.

– У-у, падла! – тот вытер пот со лба тыльной стороной ладони, шумно дыша.

– Еще раз увижу – убью! – пообещал он.

Милиционеры пошли к уазику, бросив Хромого, а немногочисленные зрители на противоположной стороне улицы: двое невзрачных субчиков, толстая женщина с клетчатой сумкой, бабушка с палочкой, – ждали. Встанет ли бомж? Жив ли? Когда милиционер стал бить деда, бабушка охнула и пошла было к ним через улицу, но тут все закончилось. Антихристы! Как земля их носит, Господе Иисусе? А если б убили?

Уазик уехал, а Хромой сел и скривился от боли. Сплюнул.

Опершись ободранной рукой об асфальт, он попробовал встать, но снова сел. Выругался. Сняв со штанины мокрый осенний лист, он бросил его в сторону и сделал вторую попытку встать.

Ребра болят, не кашлянуть. Суки!

Он все же встал. Кое-как выпрямился.

Что дальше? Вдруг эти вернутся? Не надо пока туда. Надо было Степку отправить. Не стали бы его бить, а если бы стали, то ладно. Ваську было бы жалко, а этого – нет.

– Кузьмич!

– А!

– Почему нет счастья?

Он смотрел на взлохмаченного рыжеусого учителя физической культуры, а тот сосредоточенно разливал по стопкам остатки пшеничной водки. Это была чрезвычайно ответственная задача: в обеих стопках должно было быть поровну.

Закончив с этим, Кузьмич посмотрел на него:

– Иваныч, брось! Выпьем!

С этими словами он взял в левую руку стопку, а в правую – в прокуренные желтые пальцы – шмат «Докторской», крупно нарезанной на «Спорт-Экспрессе».

– А все-таки?

Тот замер.

– Не парься, Иваныч. Чтобы было тебе счастье, пей утром пиво, а вечером водку и не ходи в ЗАГС. А то навалится на трезвую вся эта хрень, и не сдюжишь. А если баба мозг парит, шли ее дальше.

– А любовь?

– Что?

– Как с ней?

– Это явление временное и вредное. Мы, Иваныч, по-черному втюриваемся, а бабы этим пользуется и на нас ездят, а как все это заканчивается – сам знаешь. Штука страшная. Так что главное – не втюриваться, незачем. И не жениться на супе, чуешь? Трах после водочки – вот наше счастье, Иваныч. Если баба классно трахается, но не варит суп, то и хрен с ним, с супом. Так не бывает, чтоб бабы трахались, не парили мозг и вкусно готовили. За идеал!

Подняв стопку на уровень глаз, Кузьмич дождался его, и они чокнулись.

Тук.

Не праздничный вышел звук.

Кузьмич шумно выдохнул и в один миг справился с водкой, вылив ее в спрятанный под усами рот. Он в этом деле мастер. Он алкоголик со стажем.

Что это с ним?

Он вдруг сморщился, стал темно-красным и, открыв рот как вытащенная из воды рыба, несколько раз взмахнул рядом ладонью. Глазки-щелочки смотрели в пространство и были полны слез.

– Черт! – шепотом прохрипел он и сунул в рот «Докторскую».

Чернокожий боксер с чемпионским поясом на мощном торсе смотрел на него снизу вверх с газеты и улыбался той белозубой улыбкой, какая бывает только у негров.

Убедившись в том, что с товарищем все в порядке, Сергей Иванович выпил свою порцию. В его случае водка прошла гладко, без сучка и задоринки, несмотря на то что он принял к этому времени на грудь полбутылки.

С минуту они молчали, работая челюстями, а между тем разглядывали культуристов, футболистов и прочих спортсменов, яркими пятнами прикрывших непрезентабельные светло-коричневые обои в частую вертикальную полоску: выцветшие, грязные и кое-где вышарканные до дыр. Прокуренную берлогу Налима и Кузьмича ни разу не ремонтировали за последние десять лет. Зачем? Этим и так нормально. Налим третий день на больничном, с бронхитом, и сегодня его место занял Сергей Иванович Грачев, преподаватель русского языка и литературы, интеллигент и почти трезвенник. Он пьет водку, и его подсознание освобождается от пут разума. Скоро он будет освобождаться в туалете от этанола, но это будет другая история.

Остановив взгляд на стопке, Кузьмич какое-то время обдумывал мысль.

– Еще поллитру, Иваныч? Не успокаивается душа, просит.

В подтверждение этих слов он почесал толстое пузо под клетчатой фланелевой рубашкой третьей свежести, и в ответ ему буркнуло.

Сергей Иванович стал думать.

Противоречивые чувства владели им. Не сильно хочется, но почему бы и нет? После следующих ста граммов он поедет домой, к Лене. У нее ОРВИ, тридцать восемь, а он пьет водку и чувствует, как совесть жжет грудь. Не став Дионисом, он знает, что скоро ему будет плохо. Его окружили спортсмены и молча ждут. Сдастся он? Нет?

– А? – Рыжеусый физрук тоже ждал.

– Нет.

– Зря. – Тот сник. – Когда еще выпьем? Ты же уходишь. Правильно. Так и надо, Иваныч. Место здесь гиблое. Я тоже думаю, а все никак не уйду. Ногами вперед вынесут, а за гробом будут идти наши сучки и будут радоваться, что сдох я от водки. Знают они, почему я пью? Что у меня в душе? Иваныч, завидую я тебе, белой завистью, правда. Может, за это выпьем, ну, чтобы с лицеем вышло? А?

У него была маленькая надежда, и он испытывал Сергея Ивановича. Раз его качнул. Два. Как кирпичики? Не сдвинулись ли? Не столько хочется водки, сколько общения. Иваныч мужик свой, только грустный. Одиннадцать лет вместе трудятся, а водку еще не пили. Ни разу. И вдруг сегодня встретились, слово за слово, и вот они здесь. Общаются просто, с душой, с матом где надо, и вот бы сто грамм для концовки.