– Слушай, Цифра, тебя в детстве точно не роняли?

Ниндзя подошел к ней вплотную, встав между диваном и телевизором.

– Так я тебя сейчас уроню…

Цифра вместо того, чтобы испугаться и закричать, нарисовала на лице презрительную улыбочку.

– Ой. Ой. Ну, урони, попробуй.

– Сейчас уроню.

– Ага. Интересно.

Он схватил ее за кофту, за мягкую теплую ткань, дернул на себя, несильно, он просто боялся, что она пролетит через всю гостиную и вылетит в окно, – а Цифра осталась сидеть, только тряхнула волосами, и больше не улыбалась, смотрела на него в упор.

– Блин, щас так уроню!

Его вдруг словно горячей водой окатило. Такого он не испытывал, даже когда они целовались на заднем сиденье такси и ему удалось забраться под ее платье, хотя и не слишком далеко. Тогда он был бухнутый, все казалось слегка нереальным, неправдоподобным (ну в самом деле, не будут же они трахаться прямо в машине!), к тому же таксист этот пялился, лыбился. А сейчас, ну… Наверное, это от невесть откуда взявшейся уверенности, что вот, сейчас, да, ёханый бабай, прямо сей минут это произойдет. И по остановившимся глазам Цифры он видел, что она тоже это поняла. Поняла и не возражает.

Он потянул ее снова, и она больше не сопротивлялась, поднялась. Он чувствовал ее дыхание, запах сладкой жвачки и еще какой-то другой, именно ее живой запах, который не перепутать ни с каким другим.

– Ты чего делаешь, а? – тихо проговорила она.

– Щас уроню, – как заведенный, повторил Ниндзя.

Она неожиданно ударила снизу его по рукам, высвободилась, оттолкнула. Он сделал шаг назад, но отступать не собирался. Внутри опять шевельнулась злость, и это даже было хорошо, потому что когда он злой, ему на все наплевать, он не думает ни о чем, так легче.

– Стой! – крикнула она полушепотом.

– Я и так стою…

– Убери руки!

И вдруг одним быстрым движением Цифра сбросила с себя кофту и швырнула на диван. Под кофтой ничего не было. Ниндзя громко сглотнул. Раньше, во времена Шкета и «Волков», ему казалось, что у нее груди крупнее и круглее. Сейчас он видел только торчащие вперед набухшие соски… да и то как бы сквозь туман. Он приподнял руку, коснулся ее груди – она была как нагретый на солнце камень, маленькая, твердая, тяжелая. Обхватил, оставив между пальцами отвердевший сосок.

– У тебя руки мокрые…

Очень тихо. Он скорее догадался, чем услышал это.

– И что теперь? – выдавил он. – Плевать…

Левой рукой он взял ее за талию и притянул к себе. Никакого сопротивления. Они соприкоснулись, стукнулись животами, Ниндзя поморщился от боли и понял, что у него там, внизу, все набухло и вот-вот лопнет… Он думал, Цифра отстранится, вырвется, крикнет что-нибудь такое… в своем стиле, короче. Но она только сильнее прижалась нижней частью тела и потерлась об него, и он испугался, что все это напряжение сейчас выплеснется в штаны.

– Надо снять штаны, – прохрипел он. – Я уже не могу…

– Тебе надо, ты и снимай…

Она продолжала тереться, смотрела вниз и дышала через зубы, но губы кривились в издевательской улыбке. Ну да, конечно, она ведь эта… садистка. Ей ведь так нравится мучить людей…

– Я не хочу твою грудь отпускать.

– Ну и дурак.

Сосредоточенно, вверх-вниз, все быстрее. Не прерывая движения, она прошептала:

– Твои штаны… ты и расстегивай…

– Ладно. Я твои расстегну, а ты – мои…

Вверх-вниз.

– Делай, что хочешь.

Он отпустил грудь и потянулся к замку ее джинсов. «Сейчас узнаю, что у нее на татушке», – подумалось ни к селу ни к городу.

А в следующую секунду он услышал, как в прихожей клацнул замок открывающейся двери.

Прямо перед собой он увидел расширенные глаза Цифры и понял: это кирдык. По голове будто горячим феном провели от затылка ко лбу – волосы зашевелились, затрещали, встали дыбом.

Еще секунда – бух.

Другая – бух…

Третья – бух…

Что он успел? Первым делом отскочил в сторону. Инстинктивно. Потом козликом прыгнул к дивану, схватил кофту, набросил Цифре на плечи. Довольно проворно застегнул верхнюю пуговицу. Вдруг оказался в кресле (уже не помнил как). И даже закинул ногу на ногу.

Все это время из прихожей доносились разные звуки – топтанье, приглушенные голоса, шорох одежды, стук ключей. Ниндзя не вслушивался. Последним усилием воли он поднял глаза к потолку и постарался придать лицу задумчивое выражение.