Магдиев слегка повел кулаком, показывая, насколько сильно следует начинать биться, и нарушил тщательно выстроенную перспективу кадра – кулак Булкина оказался размером с полголовы Кармайкла. А тот еще слегка съежился, подаваясь в сторону от столь убедительной иллюстрации.

– В общем, брат видит такое дело, и драку прекращает. Ничья. И приходят соседи. Они, пока вы ссорились, вокруг бегали, кричали «Прекратите», водой вас обливали. А теперь, когда все утихло, пришли толпой в вашу комнату, загнали брата под кровать, и говорят тебе: а ты под свою полезай. И теперь, говорят, мы будем вам, глупым таким, говорить, кому когда посуду мыть и кому когда девушку любить. Я так считаю: брат дурак, что под кровать полез. Но это его дело, его кровать и его жизнь. Я не вмешиваюсь. Но сам под кровать не полезу. И незваных гостей в свой дом не пущу. Иначе это не мой дом будет. Через мой труп – пожалуйста, а так – нет.

Повисшей паузе позавидовали бы Василий Иванович Качалов и его знаменитая собака Джим. Летфуллин тихонько оглянулся на традиционно скучного Гильфанова и показал Магдиеву большой палец. Тот не увидел, потому что смотрел на собеседника. Собеседник немного растерянно улыбнулся, потер ладошки и сказал:

– Но это же миротворцы.

– У нас им творить нечего, – ответил Магдиев.

КПМ «Север».

8 июля.

– Марса, а смысл какой? – спросил Неяпончик, поглядывая за шлагбаум. Стоявшая по ту сторону колонна сбилась в кучу, иногда вскрикивающую дизелями – водители то ли тоску разгоняли, то ли боялись застудить моторы на двадцатиградусном тепле.

– Чего смысл? – уточнил Марсель. Разговором с танковым капитаном Валеевым Закирзянов остался доволен. Машины, по словам капитана, прекрасно выдержали срочный перегон с полигона казанского танкового училища. По поводу их ветхости Валеев просил не беспокоиться. По его словам, 12-й танковый полк списал десять Т-80 в пользу подшефного училища только для того, чтобы растратить лимит этого года, выделенный Минобороны, на новую нижнетагильскую продукцию. Подтвержденный ресурс машин, пахавших казанский полигон с начала года, составлял минимум пять лет. С боеприпасами было хуже – училище располагало только фугасными и спецзарядами. Впрочем, бронебойные, судя по оснащению вероятного противника, не были слишком необходимы, а до применения осколочных вообще никто не хотел доводить. Валеев еще раз напомнил Закирзянову о договоренности использовать танки в качестве психологического аргумента, до последнего избегая их реального применения – и уж во всяком случае, не выходя за рамки применения спецсредств. Впрочем, танкист тут же тактично (все-таки видно, что завкафедрой тактики) отметил, что «пацаны рвутся в бой, хоть транквилизаторами их корми». Закирзянов, спохватившись, распорядился тут же начать посменное питание курсантов. На этом Валеев изысканно распрощался и побежал кормить своих орлов. Орлы были как на подбор квадратные и вислорукие, но с такими щенячьими мордами, что Закирзянову стало стыдно и страшно. Он напомнил себе, что это добровольцы, и что это старшекурсники – которые, значит, в среднем на три-пять лет старше срочников, дотаптывающих формально усмиренную Чечню. Но с безмятежного настроя, взыгравшего при виде ошарашенных морд натовцев, уткнувшихся в танковые дула, эти мысли Закирзянова все-таки сбили.

– Ну, всего этого, – сказал Иваньков, чиркнув пальцем по окрестностям. – Я не возражаю, амам стопудово пора рыло свернуть – и я прям кончаю, честно говоря. Но Магдиеву какой смысл? Он типа с русским игом боролся, штатники ему помогли, а теперь он их тем же веслом как бы по тому же месту. Непонятно.

Закирзянов пожал плечами и сказал:

– Серый, Булкина можно как угодно называть – вором, брехуном. Но он не дурак, во-первых. А во-вторых, четко держится за то, что избран населением – и пытается делать как раз то, чего хотят избиратели. Тут все по-честному. Я ладно, татарин. А ты ведь нет. Но признайся, тебе же приятно было Придорогину задницу надрать?

Неяпончик пожал плечами и кивнул, широко ухмыльнувшись.

– И у большинства так. Это не национальный вопрос, а вопрос… не знаю… гордости, что ли.

– Национальной гордости великороссов, – сказал Русый, после госпиталя ставший очень молчаливым и сосредоточенным.

– Н-ну, может быть. Хотя нет, как раз не национальной. И эта гордость, по-любому, не позволяет теперь действовать иначе. Татарстан же никуда от России не денется. И заработает себе вечного врага, если выяснится, что вся бодяга была заверчена ради того, чтобы под американцев лечь.

– У меня знакомый был, – сказал Неяпончик. – В школе еще. У него шутка была: скорей бы война началась, чтобы мы Америке сдались. Жвачки полно будет и видаков.

– Это, Сережа, он в школе шутил. До Югославии и Ирака. Потом он, я думаю, увидел, что американцы приходят надолго и оставляют после себя руины. И если гордость в сторону, то получится, что татары и конкретно Магдиев развалили Россию. Этого никто никогда не простит. Зато если по-тупому занять позицию полной независимости и пинать всех, которые приходят, независимо от размера – это будет глуповато, но круто.

– И надолго это, – поинтересовался Неяпончик, – против всего света воевать-то?

– Рука колоть устала? – спросил Закирзянов. – Сереж, фиг его знает. До победного, видимо. Будем надеяться, что Магдиев знает, чего делает.

– Не, а откуда он знает? Самый умный, что ли?

– Ну, с Придорогиным у него ловко получилось. А Бьюкенен, я вам скажу, тупой как пробка. Может, тоже получится.

– Мечты, мечты, – сказал Русый.

– Пессимист вы, Руслан Ильдарович, – отметил Закирзянов. – Тут еще такой момент. Если им сразу врезать по соплям, они откатятся и задумаются очень надолго. Они же привыкли на расстоянии воевать, как в компьютерной игре. Чтобы крови не было видно. Крови они не любят. Особенно своей.

– Свою кровь только дэйвушки незамужние любят, – важно сказал Иваньков и хотел развить тему, но под внимательным взглядом Закирзянова задавил это намерение в зародыше, вставил в ухо наушник и принялся фальшиво подсвистывать слышной только ему музыке, с невероятным усердием разглядывая колонну по ту сторону шлагбаума.

Этот взгляд будто завел миротворцев: забегали люди, грузовики затеяли сложные перестроения, «голубые каски» посыпались с бортов как горох, выстроились за одной из бронемашин в не очень длинную шеренгу, потом что-то рявкнули и снова разбежались по машинам.