Он торопился, сбивался, слова сталкивались, разлетались, и он боялся, что префект уйдет. Префект удивленно воздел брови, переводя взгляд с Сержа на охрану и на котлован, словно предлагая дюжим охранникам сбросить Сержа в яму.

– Меня похитили, и мою невесту, укол снотворного – и там, в подземелье, где бункер Сталина, на случай атомной бомбы! Впрочем, это не важно! Там мерзкий карлик, то на роликах, то верхом на лошадке, читает стихи, но это все маскарад! Он дух подземного царства, строит церковь Черного солнца, и мучает женщин каленым железом, ломает пальцы! Лукреций Кар, русский космист, он уменьшил в себе материальное настолько, что вырвался из подземного царства, а белорус Андрей, офицер «Полка Красной армии», сгорел в печи! У него горел мозг, и из глаз и ушей вырывались факелы света! Это было ужасно, поверьте!

Серж задыхался. Брови префекта поднимались все выше. А Сержу казалось, что он проваливается в котлован, пролетает сквозь пласты минувших эпох, фундаменты исчезнувших храмов, мостовые несуществующих улиц. Словно читал на лету каменную летопись города. Пролетая, замечал зеленую стеклянную бусинку, и глиняный черепок с наивным узором, и печной изразец с полустертым синим цветком. Он проваливался туда, откуда с таким трудом бежал, и слышал, как, поджидая его в преисподней, хохочет китаец Сен.

– Вы должны вернуть мне имя! Должны приказать участковому! Его имя Петр Петрович! Или Николай Николаевич! Или Иван Иванович! Но это не важно! Мы должны вместе с вами отыскать Нинон! Эта ужасная простыня с кровавыми буквами! Ее подпись на простыне! Моя подпись на картонном листе! Они образуют вихрь, который сметет врага! И вас сметет, господин префект, сметет, как пушинку!

Падая, он пролетал века, исторические эпохи, исчезнувшие царства. Он приближался к ослепительной точке, где не было времени, не существовала история и мерцала ослепительная вспышка, первичная звезда, из которой родился мир.

Теряя сознание, он успел прокричать префекту:

– Мы вернемся и всех вас найдем! И вы не смоете всей вашей подлой кровью! Умоляю вас, помогите!

Охранники крутили его, толкали в подоспевшую полицейскую машину. Он чувствовал ужасный озноб, протуберанцы огня в голове. Уронил голову на плечо сидевшего рядом полицейского.

Он очнулся от воя сирены, едких металлических вспышек. Он был в когтях у гиены, которая настигла его среди городских переулков и мчала в подземное царство, возвещая о своей удаче ликующим ревом. Он находился на заднем сиденье машины, стиснутый двумя офицерами полиции. И первая после обморока ясная мысль – он не дастся живым, не позволит ввергнуть себя в подземелье. Он убьет себя, но глаза его больше не увидят сырого туннеля с железными рельсами, каземата с черными, как могильные ямы, койками, понурых рабов и голоногого, с красной плетью, китайца. Он не мог выброситься на ходу из машины. Не мог вскрыть себе вены. И решил удушить себя, перестав дышать.

Сделал глубокий выдох, почувствовав, как тесно стало сердцу среди пустых легких. Не позволял себе сделать вдох. Сердце начало дрожать, перевертываться в груди, набухать, словно хотело прорваться сквозь ребра и схватить глоток воздуха. Он не дышал, видя, как за окном машины проносится киоск с множеством баночек и бутылок. Как молодая женщина, стоя у перехода, держит за руку маленькую девочку. Как близко от глаз горбится полицейский погон с тусклой звездой. Сердце стало огромным, красным, пульсирующим, вогнало в мозг обезумевшую струю крови, и он сделал вдох, громкий, стенающий. Сердце не хотело умирать. Оставило его жить для какой-то неведомой цели.

Машина подкатила к полицейскому участку. Его вытолкали наружу, ввели в сумрачное помещение.

– Принимай психа, – произнес один полицейский другому, сидевшему за тусклым стеклом. – Куда его запихнуть?

– Все переполнено.

– Не засунуть же его тебе в жопу.

– Ну, давай во вторую.

Сержа ткнули в спину, провели по замызганному коридору. Отомкнули железную дверь. Пихнули в сумрак камеры. Он влетел и в изнеможении опустился в угол, на деревянную скамью, успев заметить в противоположном углу второго узника.

Жар, который его сжигал, озноб, который его трепал, были порождением нервных потрясений, блужданий по морозу, лютых сквозняков. Ему хотелось забиться в угол, сжаться. Хотелось горячего чая. Хотелось прикосновений прохладной бабушкиной руки, когда она в детстве щупала его горящий лоб, а потом несла пиалу с горячим куриным бульоном, чашку темного чая с малиной.

Постепенно глаза его привыкли к сумеркам, и он увидел, что на облупленной деревянной лавке, в другом углу камеры, сидит Гребцов. Его дорогое пальто было распахнуто и, кажется, порвано. Галстук съехал в сторону. Глаза с яркими белками яростно блестели. Казалось, он был рад появлению Сержа. Переполнявшее его негодование получило зрителя. Он не мог признать в Серже, заросшем, неопрятном, похожем на бомжа, того эстета, с которым говорил в артистическом клубе «А12», вовлекая его в свои политические рассуждения.

– Костоломы! Живодеры! За все ответят! Все их морды остались на пленке! Ночью будем приходить, из постелей поднимать! На зоне будут парашу нюхать! – Гребцов угрожал, ненавидел, готовился сводить счеты с теми, кто рвал его пальто, запихивал в машину, жестоко избивал его сторонников. – Но больше всех заплатит эта гнида, кремлевская вошь! За каждый удар палкой получит десять таких же! Будет день, когда его в клетке повезут в Гаагу! Как обезьяну! Как собаку чекистскую! За все в трибунале ответит! За убитых чеченцев и русских! За «Курск» и Беслан! За наворованные миллиарды! Все банковские счета обнародуем! Все офшоры! – Гребцов не обращался к Сержу, но нуждался в нем как в зрителе и слушателе. В этих ненавидящих излияниях находил облегчение.