Шрифт:
— Я приказала собрать сходъ. Покончимъ мы дло важное, которое я надумала и поршила.
— Приказала?.. повторилъ Орликъ вопросительно. Съ тхъ поръ, что онъ зналъ Устю, она никогда не употребляла этотъ женскій оборотъ рчи.
— Да, полно скоморошествовать. Гд двиц атаманствовать? Какъ ни рядися, а парнемъ и молодцомъ не станешь. Нтъ-нтъ, да и откликнется въ теб баба, усмхнулась Устя.
— И приглянется щенокъ какой паршивый, который, продолжалъ Орликъ, полушки неі стоитъ. И погубитъ онъ, дворянское отродье, двицу зря, бездушно и безсовстно, во стократъ хуже, чмъ низовскій разбойникъ; хуже Малины! Сибирный двокъ да ребятъ никогда не обижаетъ. Ну, да коротки руи у подлой твари. Коли есть у двицы глупой да мягкосердой други врные, то они заступятъ, ихъ не обморочишь медовой-то рчью, не возьмешь блыми-то руками.
— Что ты сказываешь? перебила Устя нершительно… Ты вотъ послушай, что я положила. Я, Орликъ, ухожу отъ васъ.
— За нимъ? Въ городъ? Знаю.
— Да. За нимъ, такъ за нимъ. Что-жъ…
— На помостъ, подъ плети и клеймы!
— Зачмъ? Я буду тамъ… Ну, что-ль, повинную… да, повинную принесу. Буду милости просить… Что-жь? сказываю теб — я ужь не та, не атаманъ Устя. Я Устя-казачка… сказываю же толкомъ…
И Устя стыдилась и робла, сама не понимая, что съ ней творится.
— Нтъ, ты мн еще этого не сказывала! Впервой слышу! выговорилъ Орликъ и разсмялся громко, злобно, но отчасти будто насильно и нарочно.
— Ну, вотъ… сказываю… стыдилась Устя.
— И это онъ все… этотъ щенокъ… Онъ тебя изъ атамановъ въ двицу обратилъ своими медовыми пснями на ушко, цлованьемъ да милованьемъ, да всякими…
— Брось это, Орликъ, сумрачно перебила Устя. Давай дло сказывать. Будетъ вотъ майданъ; пойдемъ и выбирайся въ атаманы, а меня не поминай лихомъ. Моя судьба, стало, такая: что тамъ ни случись, я ухожу отъ васъ.
— Не будетъ этого! вымолвилъ Орликъ съ силой.
— Что-жъ? Ты, что ли, не пустишь? холодно отозвалась двушка.
— Да, я не пущу.
— Что-жь я теб жена?
— А ему ужь жена? Ему ужь полюбовница?
— Нтъ, не жена и не полюбовница, а хочу итти за нимъ и буду…
— Будешь полюбовницей его? Говори! Не была еще, такъ собираешься итти къ нему въ полюбовницы? Пойдешь?
— Пойду! Онъ мн любъ, тихо вымолвила Устя. — А жениться ему на мн, казачк, не рука.
— Жениться! Опомнись. Кабы эдакъ-то было — я бы себ пулю въ лобъ пустилъ. Себ! А онъ тебя въ острогъ ведетъ!.. Онъ съ тебя дв шкуры снять хочетъ. И любовь твою, двичество твое возьметъ и за предательство тебя начальству награду получитъ. Опомнись, Устя! Гд твой разумъ, куда его двала? Опомнись, если говоришь, что, спасибо, еще не поздно.
И Орликъ сталъ подробно изображать Уст ея положеніе въ острог, казнь, которую она не вынесетъ… Но если даже капралъ ее и не предастъ, то все-таки прогонитъ, когда заведется другая любовница… Куда ей дваться тогда?..
XXI
Орликъ говорилъ долго и горячо. Онъ уже подошелъ слъ около Усти. Голосъ его звучалъ ласково, успокоительно нжное чувство сказывалось во всякомъ слов; озлобленье на лиц его давно исчезло, и онъ снова, какъ прежде часто бывало, съ любовью смотрлъ на нее… Но Уст это выраженіе лица его и этотъ голосъ вдругъ стали непостижимо и внезапно противны и гадки… она слушала отвернувшись и ожидая нетерпливо уйти изъ хаты.
— Разв это то же, что то? Разв Орликъ онъ? Сотню Орликовъ съ ихъ любовью можно отдать за него одного! будто шепталъ кто-то на ухо.
— Полно, Орликъ, прервала она, наконецъ, его рчь: я сказала… что тутъ толковать — одно говорю теб, прошу одно: не поминай меня лихомъ; мн только тебя жаль, прибавила двушка и чувствовала, что лжетъ.
Никого и ничего не жаль ей для него!
— Такова моя, говорю, судьба. Хорошее или худое будетъ тамъ со мной — все одно… Прощай. А здсь я не останусь: или мн туда, или помирать!
Вдали послышались крики и будто чей-то вопль…
Устя испуганно прислушалась, встала, но Орликъ поднялся быстре ея, шагнулъ къ двери и, наложивъ засовъ, заперъ на замовъ.
— Что ты? Что это? вдругъ, обмирая, вымолвила Устя.
— Заперетъ тебя здсь, чтобы тебя противъ твоей воли упасти отъ погибели, произнесъ Орликъ твердо и положилъ ключъ отъ замка за пазуху.
— Что ты? Что тамъ? Что за, крики? Орликъ? прерывающимся отъ тревоги голосомъ прошептала Устя.
— Сиди здсь, покуда все поршится…
Устя затряслась всмъ тломъ. Она сразу похолодла отъ ужаса и, поднявъ руки на Орлика, блдная, какъ снгъ, мутными глазами глядла на него… Она не понимала или боялась, страшно боялась понять то, что ей подсказывало сердце, что говорило лицо Орлика, что вполн доказывали крики тамъ, въ сторон ея дома, гд онъ… гд все! Все, что теперь — ея жизнь.
— Орликъ! Орликъ! повторяла двушка, какъ ошеломленная ударомъ.
И она вдругъ упала на колни, рыдая и ломая руки…
— Орликъ! Не губи меня, Орликъ! Пусти! Скоре! Стой! Останови!.. Побжимъ! Я не стану жить. Коли его убьютъ — я не буду здсь… Вотъ теб крестъ. Пусти скоре… Бги… останови!