Орликъ отошелъ и слъ на лавку, тяжело переводя дыханіе. Устя вскочила, бросилась къ двери, рванула напрасно замокъ, оглянулась, бросилась къ окну, но крошечное окно не могло пропустить ее. Она заметалась, дико оглядывая стны. Оружіе всегда было здсь, на гвоздяхъ, но все убралъ Орликъ заране!.. Топора, даже ножа не было подъ рукой, не только ружья.

И вдругъ прежній огонь злобно загорлся въ ней.

— О, извергъ… изувръ… проклятый!.. храбро вскрикнулъ атаманъ Устя, тотъ, что бросался въ битвы. И этотъ огневой атаманъ кинулся на Орлика и впился въ его шею и рубаху.

— Давай!.. Пусти!.. Извергъ!

Завязалась борьба… Устя душила Орлика, силясь достать ключъ, что положилъ онъ за пазуху… Орликъ задыхался въ ея рукахъ и барахтался, раненая рука мшала ему. Однимъ ударомъ кулака здоровой руки могъ бы онъ отбросить ее и свалить, лишивъ чувствъ, но онъ не хотлъ этого и боролся одной рукой, щадя ее всячески…

Раздался вдали выстрлъ… Устя онмла… и стояла задыхаясь и прислушиваясь…

Прогремло гулко, залпомъ еще нсколько выстрловъ… Устя содрогнулась вся и нагнулась, защищаясь руками, какъ если бы вс они попали въ нее.

— Ну, теперь теб въ острог не бывать! покончили смутителя, вздохнулъ Орликъ и, доставъ ключъ, пошелъ къ двери.

Устя, не вскрикнувъ, какъ подкошенная, повалилась на землю безъ чувствъ.

Орликъ бросился къ ней и кой-какъ, здоровой рукой поднявъ съ полу, бережно перенесъ до кровати.

— Ахъ, ты, моя касатушка? нжно произнесъ онъ… Авось… отходится! Ишь, вдь грхъ какой… Занесъ въ намъ дьяволъ этого щенка… Ну, да авось отходится!

Орликъ уложилъ ее на кровати и сталъ искать ковшъ съ водой.

— Эсаулъ! раздался за окномъ голосъ подбжавшаго Ефремыча.

— Ну? откликнулся Орликъ.

— Какъ указано было! Слышали.

— Входи! Атамана безъ памяти свалило.

Ефремычъ вошелъ въ хату.

— Готово эсаулъ. Не замшкались.

— Готово? И слава Богу. Запоздали. Въ первый день надо было его ухлопать… Вотъ и не было бы этого.

Орликъ показалъ глазами на кровать. Онъ налилъ воды въ ковшикъ и сталъ мочить голову Уст.

— А старикъ сталъ на всхъ кидаться, эсаулъ. Мы его скрутили и заперли въ чуланъ.

— Ну, и хорошо. А что щенокъ? Померъ, небось, отъ страху еще до разстрла?

— Ой, нтъ… эсаулъ… Сначала онъ взмолился, швырялся и рвался, какъ вытащили да прикрутили къ дереву, да стали съ ружьями насупротивъ… Увидалъ онъ, что его конецъ тутъ безпремнный. Просвтллъ эдакъ лицомъ да сталъ «Отче нашъ» громко читать. Ей Богу читаетъ да глядитъ. Нашихъ ребятъ и пробрало… роба взяла… Гляжу я, у самыхъ лихихъ руки опустились. А Малины нтъ, тебя нтъ… распорядиться, крикнуть некому; они ружья и побросали. Говорятъ: «Ну его! руки марать»!

— Что-о?! гнвно воскликнулъ Орликъ.

— Ей-Богу. Что-жъ подлаешь? Меня самого тоже въ жаръ и въ холодъ ударяло. Я глядть на него пересталъ. Приказалъ я татарв браться за ружья, коли наши не хотятъ. Спасибо, тутъ Мустафа вызвался и пальнулъ первый…

— Ну! И за нимъ вс, какъ слдоваетъ.

— Куда теб… Изъ шести ружьевъ палили, какъ ты указалъ мн, а попало всего дв пули. Не будь подъ сердце — не убили бы. Пришлось бы вторые заряды доставать изъ дому; провозились бы.

— Да убитъ ли? тревожно спросилъ эсаулъ.

— Какъ есть мертвый, ужъ отвязали при мн… Да чудно… Ей-Богу… Николи такого у насъ не бывало.

— Что еще? догадливо вскликнулъ Орликъ.

— Вс жалютъ. Стоятъ вокругъ да сказываютъ: отпустить его слдъ былъ… Ни смху, ни баловства какого. Меня даже за сердце взяло, глядя на покойничка: бленькій да изъ себя тихій; глаза-то глядятъ такъ добре… будто у ребенка.

— Что такъ размягчился, старая сорока!

— Молитвой онъ насъ пробралъ — я такъ думаю. Меня насквозь проняло. Ей-ей… Ну, что-жъ… Убирать его? зарывать?

— Обожди. Атаману надо будетъ дать надъ нимъ поплакаться. Подь, разгони народъ по дворамъ… А то срамота выйдетъ.

Ефремычъ вышелъ.

Устя лежала безъ движенія, мертво-блдная, безъ кровинки въ лиц, и грудь ея неровно подымалась и встряхивалась, какъ отъ судороги.

Орликъ стоялъ надъ ней и мокрымъ полотенцемъ обтиралъ лицо ея…

— Э-эхъ, атаманъ, атаманъ! Блажь это одна! Пройдетъ все, родная моя. Придетъ денекъ, авось, мн спасибо скажешь, что я тебя отъ палача упасъ. Старый песъ этотъ всю правду теб покажетъ, какъ я его прихвачу на дыбы… Мн не повришь, ему повришь, какъ скажетъ безъ обиняковъ все, что они на тебя съ барчукомъ мыслили, да что собирались натворить.