Шрифт:
Устя шевельнула рукой, открыла глаза и дико оглянулась кругомъ. Увидя Орлика, она очнулась и вздрогнула. Сознанье воротилось, и она быстро поднялась и сла.
— Убили? Убили? заговорила она, глядя ему въ лицо.
Орликъ молчалъ, но опустилъ глаза.
Она страшно вскрикнула, схватила себя за голову и осталась въ этомъ положеніи, закрывая голову и жмурясь какъ отъ яркаго свта…
— А-а-а… за что… за что… застонала она тихо… такимъ голосомъ, что сердце екнуло у Орлика.
— Устя… Полно… Возьмися за разумъ… Вдь все пустое. Онъ погубить тебя хотлъ. Подломъ ему! Я тебя упасая, злобы у меня на него не было, а ради тебя.
Устя опрокинулась снова навзничь, простонала разъ протяжно и стихла, будто застывши.
На улиц между тмъ уже начинало смеркаться.
Поселокъ былъ весь въ движеніи, всюду шли кучки молодцевъ, очищая площадку, гд лежало тло казненнаго, и, по приказу Ефремыча, расходясь по дворамъ.
XXII
Долго пролежала Устя въ хат Орлика. Она шевелилась, открывала глаза и озиралась кругомъ, будто искала чего-то удивленными глазами и, не найдя, закрывала ихъ вновь. Изрдка она вздыхала, но безъ стона, безъ вопля, какъ бы отъ страшной усталости.
Орликъ сначала говорилъ съ ней, когда она шевелилась, но увидя, что двушка не слушаетъ его, даже врядъ ли можетъ понять слова его, онъ молча слъ около кровати.
— Обойдется! думалось ему. Посл всти о смерти Тараса, сказывали мн, она недлю лежала, маялась, да еще недлю цлую молчала, какъ нмая… А стоило… И забылось все потомъ… Вотъ и теперь обойдется. Тарасъ шибко любилъ ее и только сыну уступилъ, а самъ пошелъ на смерть. Она это знала. А этотъ щенокъ такъ приглянулся… Узнаетъ отъ дядьки объ ихъ ухищреніяхъ, такъ тогда живо у нея все пройдетъ…
И Орликъ внутренно радовался, что развязался съ капраломъ и не допустилъ ее уйти за нимъ.
Такъ прошла ночь. Устя лежала въ полузабытьи, а Орликъ сначала сидлъ у кровати, а затмъ отошелъ и прилегъ на скамь у окна. Среди ночи Устя вдругъ совсмъ очнулась и зашептала; потомъ она поднялась и сла.
— Наказалъ… Да, наказалъ за душегубство окаянное! прошептала она и перекрестилась. Ты все видишь и терпишь… ждешь покаянія! Нту его — и накажешь…
Просидвъ нсколько мгновеній, Устя снова перекрестилась и двинулась съ кровати.
Она оглядлась. Среди темноты въ хат, при слабомъ луч мсяца, падавшемъ на маленькое окно, она различила спящую фигуру Орлика. Эсаулъ, тоже измучившись душевно за весь день, невольно задрожалъ…
Устя, поглядвъ на него, шепнула:
— Ахъ, Орликъ, Орликъ… что ты натворилъ… Да нтъ, это не твоя воля была… Это Господь мн въ наказаніе послалъ.
Устя нетвердыми шагами двинулась къ двери и вышла на улицу. Новая тревога, но не бурная, а тихая и горькая, явилась у нея на душ…
— Гд онъ? Что съ нимъ сдлали? Забросили? Зарыли? Утопили?..
И снова болью защемило сердце такъ же, какъ когда она услыхала вдали выстрлы… Какъ будто теперь она второй разъ теряетъ его…
И силы прибавились. Она двинулась быстре по тропинк… Наконецъ она почти бжала къ дому, стремительно увлекаемая мыслью: гд онъ? что онъ?
Поселокъ спалъ, полусумракъ таинственно окуталъ все кругомъ, и тишь царила во всемъ урочищ отъ горы до берега; полумсяцъ на чистомъ неб мерцалъ ярко и освщалъ площадку, которую бглымъ шагомъ уже миновала двушка, тоскливо озираясь… Но вдругъ она сразу остановилась, какъ вкопанная, и сердце дрогнуло. Подъ большимъ кленомъ бллось что то…
Она шагнула ближе… Это холстъ… Имъ прикрыто что-то, лежащее на земл… И вонъ съ краю, ближе къ ней, виднются изъ-подъ благо холста обутыя въ сапоги и вытянутыя ноги.
Устя бросилась, сорвала холстъ и, трясясь всмъ тломъ, стояла и глядла безъ вопля, безъ слова, безъ звука…
Онъ лежалъ тутъ протянувшись — будто спалъ на трав подъ деревомъ.
Устя тихо простонала, грудь стало подымать, бить, надрывать судорогой и наконецъ горькое и безпомощное женское рыданіе огласило спящій поселокъ и тишину ночную.
Устя упала около него на колни, обвила руками и приподняла мертвую голову. И, страстно прижимая холодное лицо къ своему лицу, цловала безъ конца полуоткрытые глаза съ онмвшими вками.
Давно ли онъ отвчалъ на ея поцлуи… А теперь?
— Ну, что-жъ? И конецъ… Конецъ!.. шептала она ему въ лицо. Все-таки мы любились. Все-таки я знаю, что было…
И двушка легла на траву около «любаго», говорила съ нимъ, шептала ему страстно въ лицо, общала ему непремнно что-то, какъ только солнце встанетъ.