– Он выглядит, э-э… хорошо, – ответила я как можно более незаинтересованным тоном. – Мы с ним общались.

В нашем разговоре возникла пауза – я почти воочию увидела, как Лив хмурит лоб и прищуривается, пытаясь разгадать истинное значение моей фразы.

– «Общались»? – повторила она.

Застонав, я потерла лицо.

– Боже правый, Зигги! Ты спишь с Уиллом?

Я издала еще один протяжный стон, и трубка взорвалась смехом. Отшатнувшись, я уставилась на сжатый в руке мобильник.

– Это не смешно, Лив.

Она шумно выдохнула.

– Нет, смешно до чертиков.

– Он был твоим… парнем.

– Ох, нет, конечно же нет. Ни в малейшей степени. По-моему, мы тискались не больше десяти минут.

– Но как же женская солидарность?

– Да, но у нее есть что-то вроде срока давности. Или дальности забега. По-моему, мы с ним едва дошли до первой базы, поцелуйчики и все такое. Хотя в то время я была совершенно готова дать ему забить мяч, если ты понимаешь, о чем я.

– Я думала, ты еще долго убивалась после тех каникул.

Она снова захихикала.

– Снизь накал, сестренка. Во-первых, мы никогда не были парой. Просто возились среди маминых садовых инструментов от переизбытка гормонов. Боже, да я едва это помню.

– Но ты была так расстроена, что даже не приехала домой в то лето, когда он работал с папой.

– Я не приехала домой, потому что пинала балду весь год, а летом мне пришлось ходить на пересдачи, – объяснила Лив. – И я не сказала тебе, потому что тогда папа с мамой узнали бы и прикончили меня.

Я прижала руку к лицу.

– Что-то я совсем растерялась.

– Да чего тут теряться?

В ее тоне появились нотки озабоченности.

– Просто скажи мне, что там у вас на самом деле происходит?

– Мы много времени проводили вместе. Он мне очень нравится, Лив. В смысле он, кажется, мой лучший друг в Нью-Йорке. Потом мы переспали, и на следующий день он вел себя странно. Затем он начал говорить о чувствах, и мне показалось, что он просто использует меня как лабораторного зверька в каком-то странном эксперименте по выражению эмоций. И, прямо скажем, Уилл Самнер заработал не лучшую репутацию среди девушек семейства Бергстрем.

– Значит, ты показала ему красную карточку только потому, что в твоих воспоминаниях двенадцатилетней давности он очаровал меня, а затем разбил мне сердце и бросил?

Я вздохнула.

– Отчасти.

– А в чем состоят остальные пункты обвинения?

– В том, что он редкостный бабник. В том, что он не помнит даже малой доли женщин, с которыми успел переспать. В том, что сначала отшивает меня, а меньше чем через сутки заявляет, что хочет чего-то большего, чем секс.

– Ну ладно, – поразмыслив, сказала Лив. – А он правда, хочет? А ты?

Я снова вздохнула.

– Не знаю, Лив. Но даже если он и правда хочет и если я хочу – как я могу ему доверять?

– Мне будет обидно, если ты останешься в дураках, поэтому я поделюсь с тобой кое-какой конфиденциальной информацией. Готова?

– Нет, совершенно не готова.

Но она все равно продолжила:

– До того, как я встретила Роба, он был настоящей шлюхой. Клянусь богом, его член успел побывать повсюду. Но сейчас? Абсолютно другой человек. Он боготворит ту землю, по которой я хожу.

– Да, но он хотел на тебе жениться, – возразила я. – Ты же не просто его трахала.

– Когда мы только познакомились, то, конечно же, просто трахались. Послушай, Зигги, в возрасте от девятнадцати до тридцати одного с человеком очень много чего происходит. Многое меняется.

– В этом я не сомневаюсь, – промямлила я, представляя низкий голос Уилла, его ловкие пальцы и твердую, широкую грудь.

– Я говорю не просто о физическом превращении юноши в мужчину.

Помолчав, она добавила:

– Хотя и об этом тоже. Если подумать, ты просто обязана выслать мне фото Уилла Самнера в тридцать один.

– Лив!

– Я шучу! – с хохотом воскликнула она, но потом затихла и после паузы добавила: – Нет, вообще-то я серьезно. Пошли мне фотку. Но будет действительно глупо отказаться от знакомства с ним только потому, что ты думаешь, будто он всегда будет вести себя как девятнадцатилетний Дон Жуан. Вот скажи честно: неужели ты не чувствуешь, что сильно изменилась с тех пор, как тебе было девятнадцать?