Есть ли название для феномена, когда человек обращает внимание на какое-то слово, предмет или новое знакомство, а потом начинает во всем видеть объект своего интереса? Подобное происходило со мной в отношении мистера По и его птичьего стихотворения на протяжении нескольких недель после нашего знакомства. Я слышала, как две дамы читают друг другу отрывки из «Ворона», когда мы вместе ожидали на Бродвее омнибуса. Господин, стоявший перед устричным погребком на МакДугал-стрит, держал экземпляр «Миррор», открытый на последней перепечатке этого стихотворения. Маленькие девочки, скакавшие через веревочку на тротуаре Салливан-стрит, скандировали: «Каркнул ворон, каркнул ворон, каркнул ворон „Никогда!“».

В то же утро на Джефферсон-маркет, сражаясь с собственными замерзшими пальцами в попытке заставить их извлечь из ридикюля несколько мелких монеток, чтоб расплатиться за яблоки, я услышала, как немец-бакалейщик спрашивает у стоявшего позади меня человека, читал ли он пародию на «Ворона» под названием «Сова».

– Только лишь кофарный тьяфол в мире столь умен фсегда, – сказал он. – Асова, спроси ее ты: «Виски пудем пить когта?», твердо молвит…

– Дайте угадаю, – сказал его собеседник. – «Никогда!»

Я смотрела, как они смеются, а бакалейщик глядел на мои руки, не подозревая о зависти, которую пробудил во мне. Почему я не додумалась до того, чтоб написать пародию? Юмор лучше, чем ужас, – мрачные стихи или рассказы, которые заказал мистер Моррис, до сих пор так и не вышли из-под моего пера. Откровенно говоря, я не люблю даже читать страшные истории, и уж тем более писать их. Я не могу наслаждаться ими, ведь они открыто играют на людском страхе перед смертью и умиранием. Что не так с мистером По, почему он так захвачен этой темой? Откуда у него в душе такая тьма? И почему люди должны хотеть, чтоб он оставался в этой тьме?

При этом его известность росла и среди необразованных людей, и в литературных кругах. Накануне вечером Бартлетты и все остальные мои знакомые ходили в Общественную библиотеку Нью-Йорка слушать его речь об американской поэзии. Хотя в сборник, которому было посвящено его выступление, вошло и несколько моих стихотворений, я придумала повод, чтобы остаться дома. Скажу по секрету, я просто не смогла бы слушать, как он хвалит других, более значительных авторов, игнорируя мои произведения. Тем не менее мне было интересно, кого же он раскритиковал, и я была разочарована, когда, спустившись к завтраку, обнаружила, что мне не от кого услышать отчет о выступлении – Элиза куда-то ушла вместе со своей горничной.

Итак, я расположилась у окна в парадной гостиной, за письменным столом, который Бартлетты так великодушно отдали мне в полное распоряжение, съела яблоко, расчесала волосы, собрала их в пучок, очинила три пера и теперь должна была, наконец, приступить к истории, которую пообещала написать. Я взяла перо, обмакнула его в чернильницу и уставилась на чистый лист, а потом опять положила перо на стол. Взгляд на портрет на стене – портрет, изображавший деда мистера Бартлетта, – заставил вспомнить о том, что у меня нет собственного дома, и снова взяться за перо.

Через час стихотворение о падшем ангеле было готово. Я немедленно его возненавидела, но это не остановило меня, и, потеплее закутавшись, я отправилась в деловой центр города.

Мистер Моррис опустил мою рукопись:

– Ангелы, миссис Осгуд? Нынче в цене демоны.

– Падшие ангелы – это что-то вроде демонов, – сказала я, но даже самой себе не показалась убедительной.

Он постучал пальцами по верхнему листу:

– Но не ваши. Они бесповоротно ангельские. И ваш ангел пал недостаточно низко. А люди хотят видеть отчаяние. Они хотят видеть ужас. Они хотят, чтоб дневной свет померк от ужаса у них перед глазами.

– Я знаю, – промямлила я.

– Все это, – сказал он, вручая мне мою рукопись, – не годится.

Я убрала ее в сумочку.

– Может быть, вам следует обратиться в дамские журналы.

– Спасибо, что уделили мне время, мистер Моррис.

Он проводил меня до дверей. Когда я обернулась, чтоб предложить ему еще одну идею, его внушительная фигура уже двинулась по коридору обратно в кабинет.

Я уныло пустилась в обратный путь. На Энн-стрит обнаружилось несколько наемных экипажей, и большинство из них было поставлено на полозья: после двухдневной оттепели снова похолодало, поэтому мокрая грязь на тротуарах и проезжей части превратилась в лед. По дороге в редакцию «Миррор» я несколько раз поскользнулась и, пытаясь избежать падения, потянула спину. Сейчас, потеряв надежду продать стихи, я гораздо сильнее чувствовала, как она болит. Я мелко, осторожно перебирала ногами по льду, ломая голову над идеей толкового – а вернее, отвратительного – стихотворения или рассказа.

Глядя на бьющие на дешевый эффект афиши музея Барнума и пытаясь почерпнуть вдохновение в изображенных на них фантастических созданиях, я поскользнулась и грохнулась, как мешок с углем. Я сидела на тротуаре, ощущая, как, невзирая на нижние юбки, пробирает до костей его холод, и тут перед моим капором вдруг возникла рука в перчатке. От наглаженных брюк мой взгляд проследовал к застегнутой на все пуговицы армейской шинели цвета серого ореха и уперся в пару опушенных темными ресницами серых глаз, которые спокойно смотрели на меня из-под полей лоснящейся шляпы.