– Должно быть, в церкви у вас возникают затруднения.

Я увидела, что он улыбается.

– Иногда, мистер Осгуд, бывает так, что лучше не обращать на что-то внимания.

Он открыл было рот, словно собираясь что-то сказать, но потом вроде бы передумал.

– Я считаю, – произнес он после паузы, – что это наилучший вариант.

Мы улыбнулись друг другу.

Он поклонился.

– Вы разрешите мне написать ваш портрет, мисс Локк? Это будет огромная честь для меня. – Должно быть, я выглядела так, словно сомневаюсь в чистоте его намерений, потому что он добавил: – Это можно сделать прямо тут. А здешние служители за нами присмотрят.

– Я вам доверяю.

– Такой скептик, как вы? Я польщен.

Мы оба рассмеялись и договорились встретиться на следующий день тут же. Еще до того, как мой портрет был готов, он сделал мне предложение. Не прошло и месяца, как мы поженились, несмотря на бурные возражения моих родителей. Я думала, что они станут наносить нам визиты и поймут, что в Сэмюэле, несмотря на подкачавшее происхождение, масса достоинств, но этого не произошло: в отличие от меня, любовь не была для них самой важной вещью на свете. Отец исключил меня из завещания. Мать отказалась встречаться со мной. Но я была настолько пьяна любовью, что мне не было до этого никакого дела. Медовый месяц еще не окончился, а я уже ждала ребенка.

Я была на восьмом месяце беременности, мы жили в Англии, Сэмюэл писал тех, кто принадлежит к сливкам британского общества, и я вдруг поняла, почему ему так охотно позируют дамочки: он ублажал их в постели с тем же энтузиазмом, с которым работал над их портретами. Я обнаружила, что всего лишь одна из многих, хотя, насколько я знаю, единственная, на ком он был женат, – во всяком случае, я надеялась на это ради благополучия моей дочери. Сэмюэл утверждал, будто я так хороша, что он просто обязан был заполучить меня в собственность. Сомнительная честь.

Дочери уже проснулись. После быстрого умывания в тазике они были одеты, закутаны в шали и после завтрака препровождены за стол в гостиной цокольного этажа. Сегодня о школе не могло быть и речи – у Винни болело ухо, а Эллен никак не могла оправиться от простуды.

Элиза отправилась нанести визит приболевшей подруге, младшие дети Бартлеттов были наверху на попечении прислуги. Мистер Бартлетт [17] ушел в свой маленький книжный магазинчик «Астор-хауза», плод его извечной страсти к печатному слову. Уютная комната с низким потолком была полностью в нашем с девочками распоряжении. Из-за общей стены с кухней сюда доносилось какое-то домашнее погромыхивание кастрюль, окна полуподвального помещения так заиндевели, что за ними виднелись лишь смутные очертания брюк и юбок проходящих по тротуару людей. Я взяла экземпляр «Американ Ревью» и раскрыла его на «Вороне», чтоб выполнить свое собственное домашнее задание. Отбивая пальцами ритм, я читала про себя строфу за строфой, а потом пробормотала:

– Какое-то трюкачество. Это же просто игра слов.

Я прочла вслух:

Заметив, что девочки слушают, я остановилась.

– Ты сочиняешь новые стихи? – спросила Винни.

– Нет. Эти стихи написал мистер Эдгар По.

– Прочти нам их целиком!

– Разве тебе не надо работать над своими собственными стихами? – сказала Эллен.

– Надо, – ответила я. – Я скоро начну. Авы возвращайтесь к своей работе. Вы же не хотите, пока не ходите в школу, отстать от других ребят.

Я вернулась к «Ворону» в надежде понять, почему такие несуразные вирши завладели воображением читающей публики, и перешла к следующей строфе:

– Вот-вот! – Ия отбросила журнал.

– Что, мамочка? – спросила Винни.

– Все эти глупые аллитерации – это просто складные, скверные, скудоумные сказочки.

Лицо Эллен стало столь же серьезным, как лицо судьи на заседании.

– Ты хочешь сказать, что это бездарная, бессмысленная, больная болтовня?

Я кивнула.

– Тривиальный, трескучий треп.

Винни вскочила, и ее многочисленные шали всколыхнулись, как бинты мумии.

– Нет! Это серяки злой собаки!

– Не будь такой грубой, Винни, – сказала я.

Девочки переглянулись.

Я нахмурилась.

– Это феерически феноменальные, фетишизированные фекалии.

– Мамочка! – вздохнула Эллен.