– О, нет, – запротестовала Элиза, – я так предвкушала эту статью.

– Талант миссис Осгуд лучше обратить в поэтическое русло, – сказал мистер По, поднимая котенка. – Кажется, эта кошка мне знакома.

– Вы же слышали, как дети ее зовут? – спросил мистер Бартлетт. – По.

Мистер По улыбнулся:

– Она несколько лучше оригинала.

Элиза по-прежнему хмурилась.

– Элиза, ты уже сказала мисс Фуллер? Не могу представить себе, чтобы она легко к этому отнеслась.

– Напишу ей на неделе, – сказала я.

Тон мистера По стал более официальным:

– Миссис Осгуд, я желал бы предложить вам аванс за последующие стихи, чтобы компенсировать потери за ненаписанную статью.

– Возможно, мистер По, – сказал мистер Бартлетт, – вам следует обсудить это с ее мужем.

Меня кольнула обида.

– Спрашивать Сэмюэля нет нужды. Ему все равно.

Мистер По отпустил котенка.

– У меня создалось впечатление, что миссис Осгуд принимает решения самостоятельно.

Золотистые брови мистера Бартлетта приподнялись, выражая несогласие.

– Полагаю, она обсуждает с супругом и деловые, и личные вопросы. Миссис Осгуд – замужняя женщина, знаете ли.

– А раз так, – сказала я напряженным голосом, – мои желания перестают учитываться?

– Это закон, миссис Осгуд, – сказал мистер Бартлетт.

– Я – не собственность Сэмюэля.

– Юридически, – сказал мистер Бартлетт, – собственность.

– О, Рассел, – вмешалась Элиза, – это так мрачно звучит.

– Таковы факты, – пожал плечами мистер Бартлетт.

– Так что же, в отсутствие «собственника» я не могу принимать никаких решений? – Не дожидаясь, пока мистер Бартлетт разозлит меня еще сильнее, я поднялась. – Прошу меня извинить, но мне нужно немного пройтись.

Я вышла, не озаботившись тем, чтобы надеть шляпу, и была уже почти у баптистской церкви, когда меня нагнал мистер По.

– Вам не следовало так убегать, – холодно сказал он, – создалось впечатление, что вы расстроены.

– Я действительно расстроена.

Свернув за угол, я пошла вдоль железной ограды кладбища. Смолистый запах растущих там сосен смешивался с вонью гниющих отбросов. Мимо прогрохотала карета, почти невидимая в слабом бледном свете полумесяца луны – ближайший фонарь стоял на Вашингтон-сквер в квартале отсюда.

– Если уж ваши лучшие друзья ждут от вас чего-то дурного и безнравственного, – раздался позади меня голос мистер По, – что же скажут ваши враги, получив ту же самую информацию?

В конюшне на противоположной стороне улицы залаял было пес, но после резкого окрика мистера По замолчал. Я шла и шла, пока не добралась до парка. Тут я резко обернулась, чтобы взглянуть мистеру По в лицо, и мои юбки издали сердитый свистящий звук.

– У меня нет врагов.

– Зато они есть у меня. А раз вы со мной, они становятся также и вашими.

– А я с вами? Или я всего лишь жалкая, оголодавшая без любви замужняя женщина, которая чересчур остро реагирует на поцелуи и страстные взгляды?

Он тихо сказал:

– Тебе известно, что ты для меня значишь.

Навстречу по тротуару шел человек, и я отвернулась, ожидая, пока он минует нас.

– Я не знаю, кто мы есть. Возможно, мы «дурные и безнравственные», как вы изволили выразиться.

– Я не должен был так говорить. – В свете фонаря я видела возбуждение в его оправленных темным глазах. Мы стояли довольно близко друг к другу, и я могла ощущать его мускусный запах. – Я не знал, что вас так сильно волнуют условности.

– Я должна беспокоиться не только о себе. Как насчет моих дочерей? И вашей жены?

Из университетского здания ниже по улице появились еще два господина, и нам пришлось замолчать, пока они не уйдут достаточно далеко, чтобы не слышать нашего разговора.

– Если бы только я не был женат! – воскликнул мистер По.

– Но вы женаты.

– Я женился на Виргинии, когда ей было тринадцать.

– Я знаю. Но вам-то было не тринадцать.

– Нет. Мне было двадцать шесть. Вы правы, в этом возрасте пора уже что-то соображать. Но в ту пору Виргиния была куда взрослее меня. – Он замолчал. Ветер что-то шептал в ветвях парковых деревьев. Когда мистер По продолжил, его голос звучал низко и настойчиво: – В то время в моей жизни царило отчаяние. Я был слишком беден, чтоб оставаться в армии, а человек, который был мне вместо отца, отказал мне от дома. Я мнил себя писателем, но не мог подтвердить это ничем, кроме ребяческой эпической поэмы, опубликованной, когда мне было четырнадцать. «Аль-Аарааф» – даже название у нее было глупым. Виргиния и тетя Мадди дали мне стабильность. Лишь они уважали меня, больше никто. Я был одинок и уязвим.

– Но вы женились на ней.

– Этот брак был не столько союзом ответственных взрослых людей, сколько скоропалительной попыткой двух перепуганных детей обрести уверенность в будущем. Виргиния была так же бедна, как и я… нет, даже беднее. Источником средств для Мадди было шитье да пенсия военной вдовы ее парализованной матери, но этих денег не хватало. Семья отчаянно нуждалась. Мне очень понравилось выглядеть героем в глазах тех, кто еще беднее и слабее. Проблема заключается в том, что я вырос, а Виргиния – нет.