Я не знала, какую цену предстояло нам заплатить за эти райские часы.

Официант в Тремонт-хаус, пухлогубый, мрачный швейцарец, с приглушенным стуком поставил тарелку на плюшевую скатерть. В людном зале, где клубился дым от сигар и вдоль стен стояли кадки с пальмами, рыдала скрипка.

Эдгар хмуро посмотрел на мое первое блюдо:

– Это голубь?

– Перепел.

– А похоже на странствующего голубя. На юге их едят лишь рабы и бедняки. Мне тоже доводилось.

– Это перепел. – Он не заметил, что именно я заказала, а сам выбрал самые дорогие блюда в меню, не обращая внимания ни на что, кроме цены. Стой самой минуты, как мы встретились с Эдгаром после его выступления в Бостонском лектории, он был погружен в собственные мысли. Предполагалось, что за ужином мы будем праздновать его победу.

Сейчас Эдгар совершенно игнорировал огромный шмат жирного мраморного мяса, поставленный перед ним официантом с таким почтением, будто тот приносил жертву неведомому богу.

– Если бы ты только видела, сколько презрения было на их лицах, – тихо сказал он. – На каждом обращенном ко мне лице. Они уже заранее ненавидели меня, бедного парня с Юга.

Я почувствовала, что мне не следует ничего говорить, и вонзила вилку в беззащитную птичку на стоящей передо мной тарелке. На узорчатый фарфор потек золотистый сок.

Эдгар покачал головой.

– Я должен был прочитать это стихотворение. Оно прекрасно, одно из лучших написанных мною. Но, когда я увидел, как они жаждут моего провала, я просто не смог его прочесть. – Он посмотрел на свой стейк и вдруг бросился на него с ножом и вилкой, словно это был его злейший враг.

Я спокойно спросила:

– И что же ты прочел?

– Я дал им то, чего они хотели. – Он отправил в рот кусок мяса. – Я прочел им «Аль Аарааф».

Я опустила приборы.

– Да-да, мою детскую поэму. Только я назвал ее «Звездный посланник», чтобы они думали, будто это нечто мистическое. Им же так нравится всякий мистический вздор.

– Но почему? – с испуганным потрясением в голосе спросила я.

– Чтобы посмотреть, могут ли они отличить детские вирши от творения мастера. Они это заслужили. Пригласили меня почитать им стихи, а потом заставили почти час ждать, пока закончит выступать Кушинг. [81] Как будто кому-то не наплевать на его чертово путешествие в Китай. Я-то думал, что буду гвоздем программы. Если бы знал, что они все так устроят, ни за что бы не согласился.

– И как они реагировали?

– Отсутствующе. Я как со стенкой разговаривал. Полагаю, отчасти в этом виноват Кушинг. Я чуть не уснул под его выступление, дожидаясь своей очереди.

В свое время, будучи студенткой Лектория, я прослушала там не одно и не два утомительно длинных выступления. В конце таких лекций мы непременно хлопали – не из благодарности, а от облегчения, что все, наконец, закончилось. Аплодисментов удостаивались даже самые скучные ораторы, пусть это и было всего лишь равнодушное постукивание пальцев одной ладони о пальцы другой. Я даже представить себе не могла, как ошеломлены или обижены должны быть слушатели, чтобы не похлопать.

– Может быть, они благоговели.

Он никак не дал понять, что меня слышит.

– Они заставили меня читать «Ворона». Когда я уже избавлюсь от этой проклятой птицы?

– Они, должно быть, пришли в восторг.

– Не знаю, я не остался посмотреть, ушел.

Я опустила глаза на истекающего соком перепела. Они предадут его остракизму за такую грубость.

– Все это неважно, – сказал Эдгар. – Они мне не нужны. Мне нужна только ты, и все.

Я попыталась улыбнуться.

– И за что мне себя казнить? Понравиться лягушатникам мечтала моя мать, а вовсе не я. Все эти годы я публиковал «Аль Аарааф» под псевдонимом «Бостонец», как будто мог угодить ей этим. Но мне никого не удалось одурачить: я никогда не был одним из них.

– Ты не должен никому угождать.

Он надрывно рассмеялся:

– А я и не угодил, разве нет?

Зачем он сам подрывает свою репутацию? Мое сердце разрывалось от боли за любимого; я протянула к нему руки над скатертью и переплела свои пальцы с его:

– Ты угодил мне.

К нашему столику подошел какой-то господин, в котором я заподозрила нувориша из-за толстой золотой цепочки для часов, демонстративно свисающей из жилетного кармана. Мы снова приняли благопристойные позы.

– Добрый вечер, мистер По. – Он протянул руку. – Я Чарльз Уайлдвуд. – На его мизинце красовалось массивное золотое кольцо-печатка. Эдгар вытер руки салфеткой, и мужчины обменялись рукопожатием. – Мне нравятся ваши рассказы, старина. Работаете над чем-то новеньким?

– Всегда.

Наш гость кивнул мне:

– Здравствуйте, миссис По. – Я почувствовала, что краснею. – Вы все еще боитесь? – Я неловко засмеялась. – Потому что, если я был бы его хорошенькой молодой женой, я был бы в ужасе. Вы обратили внимание на то, как в своих рассказах он убивает всех юных красавиц? Стоит только им появиться, как они сразу попадают в беду.