Шрифт:
Хаос.
Теперь он слышал уже два шепота. Ивард уловил неясный образ, повторявшийся снова и снова. Напрягшись, он всмотрелся в него, и на мгновение увидел капитанскую каюту с разбитыми или разбросанными вещами, с забрызганными чем-то красным стенами и палубой.
Видение исчезло, и Ивард услышал резкое дыхание, биение двух сердец, гонящих кровь по сцепившимся в костедробительном объятии тел.
Яростъ-без-фи...
Это был вопрос, но он не мог ответить — слишком мешали гудение крови в ушах и жар, разливавшийся по телу, словно от попадания тарканского бластера.
Ивард снова увидел мерцающий образ двух фигур, отпрянувших друг от друга. Одна из них стояла, привалившись к почти невидимой переборке.
«Локри... Это же Локри!»
Связист медленно распрямился. Намокшие от пота волосы свисали на серебристые глаза, в руке был кинжал.
«Он опасается за свою жизнь», — подумал Ивард. Его собственное сердце колотилось так же часто.
Локри отвел руку назад и сделал выпад. Почти неуловимым движением капитан перехватила руку с ножом. Послышался треск, отдавшийся в мозгу Иварда ударом молнии.
Локри задохнулся от боли, выронив нож и стиснув сломанную кисть. Вийя подняла нож с палубы и стремительным движением полоснула им по телу Локри. Ивард смотрел на это в бессильном ужасе — но Локри вовсе не умер. Свободной рукой капитан сорвала разрезанную рубаху с исцарапанного тела Локри.
Локри запрокинул голову и сделал попытку высвободиться, но дождался только оплеухи от Вийи, отшвырнувшей его обратно на переборку.
— «Ибо любовь сильнее смерти и обжигает больнее пламени», — продолжал голос Жаима где-то за спиной у Иварда. Снова ударили литавры.
Капитан ударила Локри наотмашь по лицу, и он, раскинув руки, рухнул на палубу. Она вонзила нож в стену и навалилась на него сверху.
Ивард пытался бежать, вернуться к Жаиму и его свечам, но невидимые наблюдатели заставили его остаться. Эти шепчущие голоса слали ему мерцающие образы, безмолвные трое слали звуки и то, что было глубже звуков — ощущения прикосновений столь резких и жутких, что собственный рассудок Иварда словно парализовало.
Ивард ощущал прикосновения плоти к плоти, соленое жало раскаленного языка — капитан медленно, мучительно медленно облизывала царапину на горле у Локри, посылая Иварду вкус крови и пота.
Кожа ее была смуглой, мускулы — как у хищной кошки, а спина под вуалью черных шелковистых волос покрыта шрамами. Ногти ее впились в его раскинутые руки. Его руки одеревенели, кулаки бессильно стиснули воздух, когда ее ищущий рот скользнул, блеснув зубами, вниз по его груди. Кровь пела в ушах, смывая страх Иварда, на место которого пришла чужая яростная страсть.
— «Ибо любовь сильнее смерти и обжигает больнее пламени. Воды конца бытия не в силах смыть ее, и пустота не может поглотить ее», — нараспев говорил Жаим где-то на заднем плане.
Запахи страха и страсти смешивались с горячим медным вкусом крови. Вийя впилась зубами в его живот. Локри зажмурился; боль и желание пронзали наблюдателей бластерными разрядами.
А потом исчезли все звуки кроме биения сердец и хриплого дыхания — два тела вдруг слились, словно спутанные сетью ее длинных черных волос.
— «Смирение в слиянии?» — спросил шепот.
Ивард опять не уловил смысла вопроса. Кровь ударяла ему в голову, а потом вдруг ослабела, словно выключили свет. Наблюдатели как-то сразу исчезли, оставив Иварда беспомощно плакать.
Он был один, но что-то душило его. Кто мог помочь ему? Может, Локри умирал? Из последних сил он попытался найти свое тело, и это ему почти удалось — полоса света на запястье вела его. Но потом тьма поглотила и ее.
Последнее, что он услышал, был звон литавр и голос Жаима, тихий и уверенный:
— «Ибо любовь сильнее смерти и обжигает больнее пламени. Отврати от меня взгляд, о любовь моя, и ступай с миром. Жди меня в раю, ибо я приду».
Ивард еще услышал полный боли вскрик Локри, сделал последний вдох и провалился во мрак.
12
Монтроз терпеливо ждал, пока Себастьян Омилов обдумает следующий ход. Они сидели в лазарете и играли в шахматы. Монтроз был рад обнаружить, что панархист не только умел играть в эту игру с Утерянной Земли, но был еще и большим ценителем оперы — как древней, так и современной.
«Словно встретил себя самого, — с усмешкой думал он. — Вернее, себя самого, только из более благополучной вселенной».
Наконец, до Монтроза дошло, что Омилов не видел его последнего хода. Он подождал еще немного: гностор и правда смотрел на доску, но глаза его видели что-то в тысяче световых лет отсюда.