– Да, эти старые ученые не нам чета, – сказал Кристл, когда Гей и Калверт скрылись за дверью. – Мы их достижений повторить не сможем.

– Я не совсем понимаю, чем они так уж замечательны, – проговорил Найтингейл. В его манере держаться ощущалась странная скованность: он словно бы скрывал мучительное отчаяние, чтобы не испортить нам послеобеденного десерта. И лицо у него казалось странно застывшим – как у человека, который с трудом подавляет раздражение. Его губы почти всегда были плотно сжаты, и на нежной коже четко прорисовывались напряженные морщины. Густые, слегка вьющиеся белокурые волосы он зачесывал набок, и они косо спадали на лоб. Его изможденно-озабоченное, но волевое лицо делалось очень привлекательным, когда он чему-нибудь радовался. – Никто, по-моему, до сих пор не знает, – сказал он, – почему, собственно, работы Гея считаются самобытными.

– Вы неправы, Найтингейл, – возразил ему Кристл. – По широте научной известности никого из нас просто невозможно с ним сравнить. И мы получим право судить да рядить, когда сумеем сделать столько же, сколько сделал он.

– Я совершенно с этим согласен, – сказал Браун.

– Если сидеть над сагами шестьдесят лет по четыре часа в день, поневоле кое-что сделаешь, – буркнул Найтингейл.

– Хотелось бы мне верить, что кто-нибудь из нас окажется таким же уважаемым ученым, как Гей, когда доживет до его возраста, – резко ответил ему Кристл.

– Судя по отзывам немецких специалистов, – заметил Браун, – имя Калверта станет со временем не менее известным.

– У этих джентльменов очень удобная наука, – еще напряженней, чем раньше, проговорил Найтингейл. – Она ведь не требует от них самостоятельного мышления.

– Вы ничего не знаете об их науке, – сказал Кристл, сказал весьма решительно, но отнюдь не враждебно, потому что втайне он симпатизировал Найтингейлу. Однако я видел, что филология сейчас его вовсе не интересует. – Мне неприятно слушать, как ругают Гея. Мое глубокое уважение к нему известно, я думаю, всем. Но мне прискорбно сознавать, что мы должны предоставить ему голос, когда нам придется выбирать руководителя колледжа. Сможет ли колледж жить нормальной жизнью, если ее будут направлять люди, у которых с потерей памяти желание во все вмешиваться только возрастает?

– Я всегда был уверен, что их надо лишать избирательного права, – сразу же поддержал Кристла Найтингейл.

– Ни в коем случае, – возразил ему Браун. – Если в шестьдесят пять или, скажем, в семьдесят лет мы лишим их права голоса, колледж проиграет намного больше, чем выиграет.

– Это почему же?

– А потому что колледж является сообществом людей и должен – хотя бы даже в ущерб себе – твердо придерживаться своего устава.

– Если последовательно развивать вашу мысль, – обратился я к Найтингейлу, – то вскоре колледж просто перестанет быть колледжем.

– А мне-то казалось, что вы человек передовых взглядов, – упрекнул меня Найтингейл.

– В разумных пределах, – сказал я.

– Да, тут трудно решиться на что-нибудь определенное, – проговорил Кристл. Он чувствовал раздвоенность, мучительную раздвоенность, это случалось с ним довольно часто, но он очень не хотел, чтобы кто-нибудь заметил его состояние. Неукротимая властность побуждала его отстранить стариков от дел, отобрав у них право голоса, – ведь эти старые развалины вечно препятствовали тому, что он затевал. А мягкая романтичность и душевная доброта, почтительное отношение к старшим и любовь к старому Гею отвращали его от настоятельной необходимости напомнить им про их старческую никчемность. – Но иногда мне начинает казаться, что колледжу нельзя доверять даже его собственные деньги. Подумайте, ну может ли наше сообщество распоряжаться капиталом в миллион фунтов стерлингов?

– Я отвечу на ваш вопрос, – живо отозвался Браун, – когда увижу, как мы справились с выборами ректора.

– А что – уже началась подготовка к выборам? – спросил Найтингейл.

– Нет, конечно, сейчас это еще невозможно, – ответил ему Браун. – Просто кое-кто размышляет о кандидатах на этот пост. Я уже слышал одно или два имени. – Браун говорил неторопливо и мягко, но его острые глаза пристально следили за Найтингейлом. Тот обыкновенно противодействовал начинаниям Брауна и Кристла, поэтому Браун хотел прощупать, окажется ли он их противником и теперь, что было весьма вероятно. – По-моему, Винслоу склонен выдвинуть Кроуфорда. А вы что об этом думаете?

– Ничего особенно хорошего не думаю, – после паузы сказал Найтингейл.

– Вот как? Интересно, – проговорил Браун, неотрывно глядя на собеседника. – Я, признаться, полагал, что вам, естественнику, захочется провести в ректоры именно Кроуфорда.

И тут Найтингейла неожиданно прорвало.

– Только не Кроуфорда! – с едкой горечью возразил он. – Последние три года он ежедневно – буквально каждый день! – напоминает мне, что он член Королевского общества, а я нет.

– В самом деле? – сочувственно удивился Браун. – Он ведь, кажется, начинал гораздо раньше вас?

– Он постоянно напоминает мне, что меня уже шесть лет кряду прокатывают на выборах в Королевское общество и что в марте мне придется пройти через это седьмой раз! – срывающимся от зависти и отчаяния голосом выкрикнул Найтингейл.

Кристл не вмешивался, и разговор вел Браун.

– Должен признаться, что я, так же как и вы, не склонен поддерживать Кроуфорда, – сказал он. – Мне кажется, что нам нужен не такой руководитель. Я еще не все обдумал, но мне говорили, что некоторые наставники называют совсем другого кандидата. Скажите, а как вы отнеслись бы к выдвижению Джего?