– Браун, почему вы не позвали меня на ваше партийное совещание? – резко спросил он.

– Строго говоря, его нельзя назвать официальным совещанием, – ответил Браун. – Я думал послать вам записку…

– У вас собираются сторонники Джего, верно?

– Да, некоторые из нас считают, что Джего будет хорошим ректором. Мы…

– Я тоже так считаю. Почему мне ничего не сказали? Почему меня не пригласили на совещание?

Браун шел домой, в город, и, спрятавшись от дождя под аркой главного входа, мы остановились под фонарем.

– По правде говоря, Льюк, мы думали, что вы собираетесь голосовать за Кроуфорда. И не хотели вмешиваться.

– Да я лучше удавлюсь! – рявкнул Льюк. – Зря вы считаете меня дураком, Браун. Джего будет замечательным ректором – лучшего-то в этом колледже, может, никогда и не было.

И вот Льюк пришел к Брауну на ленч – снова скромно сдержанный, одетый изящней и строже, чем все другие, если не считать Роя. Он помалкивал и с удовольствием прихлебывал из бокала душистое монтрашо.

Браун сел за стол напротив Кристла и, оглядев нас, удовлетворенно сказал:

– Очень рад, что вам нравится вино. Я решил, что оно вполне подходит для сегодняшней встречи. В конце-то концов, мы не каждый день собираемся, чтобы обсудить кандидатуру будущего ректора.

На приемах у Брауна, как правило, стол был самый скромный. Два-три бокала сухого вина – этим и ограничивалась выпивка; только раз в год, когда он собирал у себя своих друзей – истинных ценителей хороших вин, – все было иначе. Сегодня мы выпили за ленчем монтрашо, а потом Браун предложил нам еще бутылку кларета.

– Перед деловым разговором полезно немного взбодриться, – сказал он.

Мы были очень благодушно настроены после ленча – и гурман Пилброу, и юный Льюк, у которого были все задатки стать со временем гурманом, и Кристл, и Рой Калверт, и я. Пилброу тихонько посмеивался про себя.

– Бедные, бедные старики ахейцы, – невнятно бормотал он.

Мы спросили, почему это ему вдруг вспомнились ахейцы, и он вполне внятно объяснил:

– Да я тут перечитывал «Илиаду» – на сон грядущий, – песнь XI, и там сказано:

Господи, ну бывает ли что-нибудь мерзее?

Все мы, кроме Найтингейла, с удовольствием попивали вино, а он сидел над чашкой кофе и завидовал нам, но подавлял раздражение и даже принимал участие в общей беседе.

Потом Браун спросил у Кристла, не пора ли нам, по его мнению, начать деловой разговор. После ритуально бесконечных взаимных комплиментов – Кристл говорил, что председательствовать должен Браун, а Браун утверждал, что дух нашего сегодняшнего собрания требует, чтобы председателем был непременно декан, – Кристл без всякого вступления перешел к делу. Он предложил нам высказать, в порядке старшинства, свое отношение к Джего и объявил, что сам он как председатель выступит последним. Мы сидели вокруг неубранного стола, и каждый из нас произнес небольшую речь.

Пилброу говорил по-обычному торопливо и неразборчиво, по его позиция была ясна и понятна. Он сказал, что его огорчают реакционные политические убеждения Джего, но он ценит его дружелюбие, его заботливую внимательность к людям, а поэтому готов поддержать его против Кроуфорда. Я внимательно слушал эту замечательную для семидесятичетырехлетнего старика речь и очень удивлялся равнодушию остальных. Кристл задумчиво крутил в пальцах пустой бокал, даже Браун посматривал на Пилброу со скучающим и рассеянным видом.

Зато сам Браун сразу завладел вниманием собравшихся. В первый раз он сказал о Джего все, что думал, – сказал веско, аргументированно, откровенно, и его чистосердечная откровенность не только убедила нас, но еще и сплотила. Браун утверждал, что Джего будет выдающимся ректором, что если мы добьемся его избрания, то принесем колледжу двойную пользу – или, говоря иначе, совершим двойную ошибку, если позволим пройти в ректоры Кроуфорду: во-первых, колледж получит плохого руководителя, а во-вторых, потеряет хорошего. И этот, второй, пункт особенно важен.