Моя гостья на глазах опечалилась, поникла и теперь напоминала мне грустного-прегрустного ослика Иа из мультфильма о Винни-Пухе, в тот самый момент, когда ослику подарили верёвочку с лопнувшим шариком.

— А вы, Зоя, почему эту картину так хорошо запомнили? — спросила я.

— Видите ли, Люба, я когда-то была замужем за французом. Мы прожили вместе пять лет, а потом он… в общем… мы расстались.

Я от души пожалела о том, что начала расспрашивать её про злосчастную картину.

— Мой Франсуа обожал живопись и особенно натюрморты, — теребя свои жёлтые бусы, продолжила Зоя. — Ну и вот… мы с ним часто ходили в Лувр. Он всегда очень интересно рассказывал о картинах, а эта — «Фаршированные баклажаны», пожалуй, была одна из его самых любимых.

— Он был художником, ваш Франсуа?

— Нет, бухгалтером.

Я пожала плечами и подумала: «Запутанная история!» Возможно, в моём взгляде проскользнула тень сомнения.

— Вы мне не верите? — печально спросила Зоя.

— Верю! — возразила я. — Спасибо за рассказ про… фаршированные баклажаны. Я обязательно отдам его нашему спонсору Музе Андреевне. Думаю, он её тоже заинтересует.

— Хорошо бы этот рассказ Катерине показать! Она же его ещё не видела, — неожиданно забеспокоилась Зоя.

— Об этом можете не беспокоиться! — заверила я. — В ближайшее время я созвонюсь с Катериной и покажу ей это… произведение. Хорошо?

— Да, пожалуйста! — обрадовалась Зоя. — А то мне сейчас ни минутки не выкроить!.. Можно, конечно, переслать рассказ по электронной почте, но мне кажется, что это снизит эффект.

Я подумала про себя: «Вряд ли что-нибудь сможет снизить эффект такого произведения. Вряд ли!» И вдруг нежданная радость пронзила меня: ведь, если я не ошибаюсь, то этот конкурсный «шедевр» — последний! Что ж, не зря же говорится: от печали до радости — один шаг. Иными словами: тьма сгущается перед рассветом. Да, если рассвет и в самом деле близок, то это хорошо… А вдруг всё наоборот, вдруг солнце не покажется уже никогда?!

Спустя часа два после того как осчастливившая меня «Фаршированными баклажанами» Зоя ушла, задребезжал мобильный телефон. Характерное громкое дребезжание мой телефон издаёт только когда звонит кто-нибудь из Романтиков.

Узнав, что все остальные конкурсанты уже «сдались», со мной решила поговорить Катерина. Ей только что позвонила Зоя, сообщив, что отдала мне их «совместное» произведение — их «Фаршированные баклажаны».

Катерина проявила большой интерес к рассказу, написанному за неё Зоей, и выразила живейшее желание взглянуть на него. Оказалась, что сама Катерина в кафе заскочить не может, потому что, по её словам, «караулит важный замес основы». Что там именно она караулит я, честно говоря, не поняла, но уяснила, что приехать в кафе ей не удастся, а значит, придётся мне самой отправляться в путь. Отложив все свои дела, я взяла в руки «Баклажаны» и отбыла в гости к Катерине.

Я из окна позвала Андерсена и попросила его не волноваться. Но он и не волновался, а носился вокруг детской горки со своей подружкой Клавой. Услышав мой голос, Андерсен сразу же остановился из вежливости. Но поскольку остановка вышла слишком резкой, Клава едва не врезалась в него с разбегу, — хорошо ещё, что вовремя подпрыгнула, перелетела кувырком через спину Андерсена и чудом приземлилась на свои тонкие ножки. Убедившись, что всё обошлось благополучно, я со спокойной совестью закрыла кафе и отправилась к Катерине.

Не знаю отчего, но в моём воображении квартира Катерины представлялась мне подобной жилищу Евгения: неуютной, полупустой, и запущенной.

Трудно сказать, почему мне так подумалось. Может быть, оттого, что Катерину, кажется, совсем не волновало, во что и как она одета. Её вообще нисколько не заботил свой внешний вид, а это, по-моему, могло означать только две вещи: что в жизни Катерины много забот гораздо более важных или что её вообще мало что заботит.

Так или иначе, но раз уж я с недавнего времени называюсь Хозяйкой Кафе и председателем клуба «Романтика», мне бы не мешало поближе познакомиться с людьми, с которыми теперь придётся постоянно сталкиваться. Не только познакомиться, но и постараться понять и принять их именно такими, какие они есть, независимо от того, «показались» ли они мне с первого взгляда или нет.

В общем, я отправилась к Катерине.

Катерина жила на первом этаже старого дома, окна которого выходят на большую, впрочем, довольно аккуратную помойку. Эта помойка располагается во дворе-колодце, непосредственно под окнами единственной комнаты Катерины. Впрочем, сама комната оказалась довольно просторной, с высокими потолками. Несмотря на тёплую погоду, здесь было прохладно. Прохладно и пусто. Никакой мебели, кроме большого шкафа и огромного стола.

Все стены комнаты были завешаны разных размеров картинами, у окна стоял мольберт, а чуть подальше стол, на котором вразброс лежали кисти, краски, баночки с тушью и ещё с чем-то похожим на черничный сок. Это была не столько комната, сколько студия художника. Но, оказывается, имелась в квартире Катерины и настоящая, жилая комната — ею служила кухня, где хозяйка и питалась, и ночевала, свернувшись на маленьком, облезлом диване. А ещё на кухне жила красивая белая кошечка Муся. Оказалось, что Катерина работает учителем в школе (преподаёт черчение), но своё свободное время посвящает искусству. Она — живописец.

Катерина показала мне несколько своих картин и так увлечённо о них рассказывала, что мне казалось, будто у меня в ушах звучит волшебная музыка. Я смотрела на полотна и понимала, что они мне не просто нравятся, а очень нравятся, — от некоторых просто глаз было не оторвать. Писала Катерина как правило цветы и деревья.

Её изображение дуба и каштана были просто потрясающи: она умудрилась изобразить дерево так, как, пожалуй, можно изобразить лишь человека. Деревья на картинах Катерины живые и задумчивые, а цветы то крохотные, нежные, то огромные, яркие — и они также мудры, как деревья. Пусть я не такой уж большой специалист в живописи, но надеюсь, что всё же могу отличить хорошую картину от плохой. Так вот картины Катерины, на мой взгляд, были просто изумительны.