Единственный сын мельника из Гондоха Магдилав (отца его звали Магди, а сына Махмуд, но все его звали просто Магдилав, что означает по–аварски — сын Магди) в тот осенний день 1735 года возвращался с кородинского базара, на который собирались люди со всей Аварии, а также из соседних с Аварией мест. Цудахарцы (даргины), кази–кумухцы (лаки), табасаранцы продавали свои изделия, скот, обменивались нужными товарами. Кроме того, базар служил местом, где обычно проводились всякие состязания в ловкости и силе.

Шел Магдилав по извилистой тропинке, протянувшейся но скалистому склону, как ленточка. На уздечке он вел коня, без седла, блестевшего под лучами солнца, как черный ворон. Небо было чистое, без единого облачка, лишь кое–где парили редкие орлы, ищущие добычу, да ласточки обучали своих птенцов перед отлетом в далекие жаркие страны на зимовку. По преданию, ласточки–матери никогда не возвращаются в горы — они разбиваются о финиковые деревья и погибают где-то в Аравии. А дети их прилетают по дорогам отцов и матерей, к тем же гнездам, прилепившимся на горских саклях. На своих быстрых и легких крыльях приносят ласточки весну в суровую страну гор.

Магдилав любил ласточек, и ему всегда бывало грустно, когда они улетали. Казалось, вместе с частичкой солнечного тепла уносили они на своих крыльях душевный покой и радость. Как забавно они щебетали под окнами, трудились над своими гнездами, которые они мастерски свивали из крупиц глины на прибитой к бревну подкове.

Молодой горец вглядывался до боли в глазах в прекрасное лазурное небо, слушал веселые песни птиц, и на душе у него становилось радостно и легко. Конь его с хрустом ел траву, временами поворачивал голову в сторону хозяина. А Магдилав смотрел на родные горы, такие неприступные и суровые для чужих, и такие близкие и доступные горцам. Вон там, наверху в стороне от дороги зеленели леса — они начинались от самой тропинки — мелкие, редкие, а дальше, поднимаясь по склонам, обретали мощь, делались выше, стройнее, гуще. Между сосен, берез и елей встречались и деревья кизила, диких яблонь, груш, грецкого ореха. Бывало, с ребятами ходил Магдилав вырубать деревья, отмеченные хозяином для продажи, й всегда ему было грустно при виде падающего дерева. Будто друга, жалел он его.

Там, на солнечных лужайках, косули играли со своими детенышами, а на узенькую, каменную тропинку выбегали красавцы фазаны. Внизу в глубоком ущелье бурная Аварская Койсу пробивала себе веками дорогу, долбила горы, шумела мутными потоками. Обильные дожди и вечные снега Цоринских гор, что громоздились на границе с Грузией, поили ее. Злобная, как тигр, которого загнали в клетку, бросалась она на каменные уступы, превращая их в гладкие, круглые плиты, а потом подползала змеей к прибрежным полям, деревьям и опять мчалась дальше, унося в своих мутных волнах все, что попадалось ей в пути. Своим монотонным шумом река заполняла окрестности, а сюда, к горной тропинке легкое дуновение ветерка доносило лишь шум, похожий на жужжание пчелы. По восточному берегу реки тянулась лента плодородной земли, каждый клочок которой разделывали крестьяне в поте лица своего под кукурузу и абрикосовые деревья.

Там, в ущелье, где много воды и горячее солнце, быстрее созревал урожай, и бывал он щедр и обилен. Дай, Аллах, такой удачливый год, как этот, когда Койсу спокойна, душа владельца этих полей, так напоминающих заплатки на старой шубе, радуется и ликует. Еще бы! До самой весны хватит кукурузных лепешек и вяленых фруктов. Но уж зато беда большая, если лето дождливое, и Койсу взбунтуется, как зверь, — выскочит из своего русла и затопит все вокруг, прощай тогда крестьянский труд! Недаром рассказывают про тех, кто живет по побережью: в урожайный год хиндалалца за версту видно и слышно — папаха набекрень, осла погоняет, встречным кричит: «Дайте дорогу, корзины полны!», а в худой год и папаха до самых глаз, и голос тонкий и дорогу уступит сам. Так-то!

А от самого Гондоха, что приютился за тем седлообразным хребтом в лощине, вниз, к Койсу по солнечным скалам каскадом разбежались сады. В начале весны поспевают сладкая черешня и тутовник, позже золотые абрикосы, яблоки, инжир, завершает урожай фруктов медовая хурма. На высоких яблоневых и абрикосовых деревьях вьются виноградные лозы. Сквозь листву виднеются тяжелые грозди, то черные как ночь, то золотые, будто сбрызнутые солнцем. Где еще найдешь такой виноград! Причудливо назвали его люди «пчелиный», «лошадиный глаз», «сердце красавицы». Только высоко в горах, по склонам их, в изобилии солнца зреет он. И все богатство — и леса, и сады — принадлежат одному хозяину — богачу из Гондоха Арсахану (серебряному хану).

Магди и другие крестьяне только любуются ими, да иногда, когда ночь потемнее, забираются тайком в сад, спускаясь с кручи скал лакомиться плодами богача. Но боже упаси, если овчарки хозяина поймают тебя — на куски разорвут, из сада живым не выпустят.

Однажды, когда Магдилав залез на большое грушевое дерево, выскочила здоровенная овчарка. Что делать? Остаться на дереве — значит, попасть в руки Арсахана, и тогда пощады не жди. Услышав, что все друзья разбежались, бросив его на произвол судьбы, разозлился Магдилав. Будь что будет, и он прыгнул прямо на собаку, та успела отскочить, но, видимо, он ей отдавил лапу, она взвизгнула, а Магдилав, пользуясь моментом, скрылся. В свои пятнадцать лет был он рослым, сильным и ловким.

В одну минуту он взобрался на скалу, как тур, и был таков. В зубах у овчарки остался только его огромный чарык.

Всю ночь не спал Магдилав, все ждал, вот–вот явится Арсахан со своими слугами и поведет его на виду у всего аула к мулле, ведь он вершил суд и расправу. Хорошо хоть отец на мельнице, не увидит позора сына.

Но Арсахан не появился ночью, не появился он и днем, лишь на следующий день показался он у ворот дома мельника в каракулевой папахе, с серебряным кинжалом на поясе, в черкеске с газырями. В руках он держал чарык, завернутый в белую материю.