— Ты не убил его, он жив! Проснись же, Залимхан! — кричит Заира. — Он ночью приходил за кладом и копался в огороде.

Ну, вижу, что дело обстоит иначе, Заира в здравом уме. Быстро оделся и отправился к ней. По дороге она мне все рассказала. «Просыпаюсь под утро. Корова моя вот–вот отелится, так, думаю, посмотрю, что с ней, встала и вышла на веранду. Вдруг слышу, кто-то киркой стучит в огороде. Присмотрелась — кто-то в земле копается. Бурка в стороне валяется, — Зурканай! Я чуть не закричала. Вернулась потихоньку в комнату, взяла винтовку Гасан–Гусейна, ноги у самой дрожат, а рука твердая!

— Стой, — кричу, — вот тебе за мужа! — и выстрелила. А он схватил бурку и убежал».

Слушаю ее и верю и не верю. Пошли на огород. Смотрю под деревом айвы действительно земля разрыта. А вот и кровь! Значит, попала все-таки, молодец Заира! На кирке, на земле кровь, свежая кровь.

— Скорей разбуди моего друга Муса–Хаджи, — кричу я, а сам взял у нее винтовку, зарядил и иду по следу. Тут успел и Муса–Хаджи и другие подойти. Соображаем, кто же это был и что делал под айвой?

— Раненый далеко не уйдет, за мной! — Муса–Хаджи.

И в самом деле, мы нашли его недалеко от речки, на стоге свежего сена. Оказалось — это один из разбойников шайки Черного — Зурканая. В тот день, когда мы окружили шайку, его послали за хлебом к знакомому мельнику. Это его и спасло. Когда вернулся, скитаясь по горам, лесам, вспомнил он, что Зурканай рассказывал ему однажды про золото отца. Вот и не выдержала разбойничья душа, захотел сам раскопать клад Османа.

Мы сдали разбойника в милицию, а сами вернулись и начали искать клад. И нашли. Только не под айвой, а под двумя яблонями. В маленьком железном сундучке лежали золотые монеты, браслеты, кольца и бриллианты. Мы сосчитали, составили акт и сдали добро в Госбанк…

— Вот и кончился мой рассказ, — сказал дед.

— Слава Аллаху, что наконец кончился, — ответил Муса–Хаджи, — замучился я совсем в этой шкуре и на этом седле.

— Еще немножко, прошу вас, аксакалы, — взмолилась тетя Раисат, — основа картины почти готова. Больше я вас так долго не буду мучить, всего по два часа в день.

— Как — еще?! — удивился Муса–Хаджи.

— Всего три дня, — ответила художница.

— Будь мужчиной, Муса–Хаджи, — сказал мой дед, — ведь раньше сутками мы сидели в седлах, даже спали.

— То было, Залимхан, когда мы молодые были…

— Теперь все обедать, — приказала Заира.

— Может, к обеду и бузы дашь, добрая хозяйка? Давно соскучились мы по твоей бузе.

— И буза найдется, Залимхан, и вино есть, пожалуйста, родные, в комнату.

Мы, дети, сели отдельно, а дедушка, Муса–Хаджи, Раисат и Заира уселись за другим столом. Чего только тут не было — и чуду с мясом и с творогом, и колбаса с хинкалом, и фрукты, в тарелках даже моченые груши Муминат. Мы начали есть, а дед поднял рог, полный бузы.

— Что ты делаешь, Залимхан, обойдемся без тостов, выпей и поскорей дай мне рог, — сказал Муса–Хаджи. — Я продрог в этой одежде разбойника.

— Как не выпить без слов, Муса–Хаджи. Может быть, нам больше не придется пить бузу, а слова сердечные останутся невысказанными. Итак, дорогие мои, за что бы я хотел поднять этот рог? Он, конечно, такой же, как все бычьи рога. Но раньше считали, что весь мир стоит па этих рогах — на рогах быка, если, значит, тронется бык, разрушится мир. А я скажу, мир стоит не на рогах, а на дружбе. Ты не смейся, Муса–Хаджи. Мы знаем, дерево держат корни, а человека людская дружба. Вот мы с тобой дружим столько лет, скажи ты мне, могли бы так прожить свою жизнь, если бы не дружили. Нет, дорогие. Дружба — самая крепкая крепость, самый надежный мост между сердцами, и самый богатый человек тот, кто богат настоящими друзьями. Был у нас еще друг, звали его Гасан–Гусейн. На его могиле мы клялись быть верными этой дружбе и после смерти. И старались не нарушить клятву. Конечно, добрейшая Заира хранила верность дружбе мужественнее, чем мы, мужчины. Она была верным другом ему в жизни, верной, хорошей матерью для его сына. И когда Родине грозила опасность, она провожала на ратный подвиг сначала мужа, потом сына. Будь здорова, Заира! Я склоняю свою седую голову перед тобой, женщина гор, перед дружбой нашей…

— Слава богу, — сказал Муса–Хаджи, принимая у него рог. — Я не мастер говорить, но раз мой старый друг, Залимхан, велит, скажу: выпью я за этих молодцов — наших детей. Чтобы они выросли честными, достойными отцов и старших братьев, и даже немножко лучше нас…

При этом он смотрел почему-то на меня, а у меня кусок чуду застрял в горле. Думал, вот–вот скажет Муса–Хаджи. И деду и Раисат — всем станет известно о нашем с Микаилом поступке. Но, к счастью, старик кончил тост и опорожнил рог.

«Хорошо, что про меня он не сказал, — думал я, когда возвращался домой. — Все-таки добрые люди, эти старики! А как они воевали с бандитами, с фашистами! Ничего не боялись, даже тетя Заира стреляла в разбойника. А я собаки боюсь». Из моей головы не выходил рассказ дедушки. Я и раньше слышал о Черном Зурканае, знал о подвигах отцов, но так подробно дед никогда не рассказывал об этом событии. Вот бы написать об этом, чтобы ребята все знали. Тетя Раисат рисует картину, она ее увезет для выставки, а вот если бы в нашем музее ее поставить. Слышали, что говорил Джамбулат: «Аул, говорит, у вас, прямо скажу, исторический, а музея нет», — и прав он. Надо будет в школе на первом же собрании дружины поговорить об этом.