Осман коротко рассмеялся и отложил перо:

–  Не гожусь я для такого тонкого дела, да и не хочу портить перо и тратить понапрасну чернила!..

Осман пробыл в доме гостеприимного Михала ещё три дня... Старался не думать о том, приехали в Ин Хисар посланные из становища, или же так и не приехали... Вдруг эти размышления делались нестерпимыми, хотелось немедленно, тотчас же вскочить в седло и помчаться в крепость, в его первую крепость... Приехали или не приехали?.. Будто невидимые глазам путы сковывали тело, не давали кинуться на конюшню, чтобы скорее, скорее... А он оставался в доме Куш Михала, ел, пил вино, спал на пуховых одеялах... Подумал о Мальхун и удивился, потому что в первый раз за всё время гостевания подумалось о ней... И это устремление помчаться, и эта скованность странная — всё это вместе было — нет, даже и не ожидание, а выжидание... Он знал, что в какое-то мгновение он вдруг, без колебаний, тронется в Ин Хисар...

И спустя три дня так и сталось. Осман простился по-родственному с Михалом. Перед самым своим отъездом вновь напомнил юному своему ортаку об Ине Гёле. А возвращался Осман в Ин Хисар покойно, в насладе медленной, неспешной езды; не думая вовсе о посланных из становища, которые то ли прибыли, то ли нет... Но он о них не думал...

А только ещё подъезжал к Ин Хисару, ещё далеко от крепости был, когда навстречу ему припустился верховой, парнишка, старший сын Сару Яты, с громким криком-кликом:

–  Дядя! Скорей!..

Осман тотчас догадался, но странной выдалась его догадка, не вызвала буйной радости, не вызвала и розмыслов. Только чуть поторопил коня...

Поехал вровень с парнишкой; тот взахлёб рассказывал, как прибыли посланные, как дожидаются Османа уже второй день!..

–  Аллах бююктюр!
– Господь милостив!
– произнёс убеждённо и покойно Осман, и похлопал мальчика по руке в знак согласия и доброжелательства...

А мальчик рассказывал детски возбуждённо, как ждали в крепости Османа, как дядя Гюндюз велел сторожить на башне...

–  А я увидел, я!.. И сразу - в седло, и скорей!..

–  Куда спешить?
– спросил Осман риторически. И сам и ответил риторически же: — Некуда спешить. — И — мальчику: - Я поеду, а ты возвращайся в крепость впереди меня, скажи, что я вернулся, передохну немного, после выйду к посланным, будем говорить...

Мальчик смотрел на дядю во все глаза, восторженно и внимательно. Гикнул, поворотил лошадь и помчался в крепость.

Осман же ехал неспешно и по-прежнему не размышляя о посланных, о том, как будет говорить с ними. Как будто ничего и не произошло, как будто жизнь так и двигалась привычным путём... Сару Яты и Гюндюз встретили Османа; повторили, что посланные ждут...

–  Ты им скажи, что я устал с дороги, - спокойно распорядился Осман.
– Передохну, потом буду говорить с ними. Румская ракы - виноградная водка есть у нас?

–  Есть, - отвечал Гюндюз.

–  Прикажи, чтобы подали в мою комнату; знаешь, куда. И орехи пусть принесут. Я устал с дороги. Жене моей дали знать о моём возвращении?

–  Она знает...

–  Это хорошо. Ещё скажите ей, что я цел и невредим!

–  Скажем, скажем...

Осман выпил ракы, несколько чашек, сам наколол орехов, кидал сладкие ядрышки в рот из горсти... Потом лёг и спал какое-то время. Спал без снов, было чувство полного покоя, будто жизнь давно уже установилась и шла, текла, как надобно...

Проснулся бодрым. Вышел к посланным, уверенный в себе, даже равнодушный. Они были смущены, говорили сбивчиво, просили прощения, просили Османа быть вождём. Осман слушал, молчал. Молчание его смущало их, он знал это. Ощутил себя мощным, тяжёлым, будто древний идол - внутри камень, снаружи камень... Посланные высказали всё, смолкли смущённо, заробели... Тогда он и сказал кратко, что согласен быть вождём...

–  Если вы все согласны подчиняться мне беспрекословно. Подумайте хорошо! Жизнь ваша будет не такая, как при моём отце Эртугруле. Я не добрый, не такой, как он! Легко не будет вам...

Посланные загомонили. Те, что помоложе, повторяли вновь и вновь, глядя преданно:

–  Мы все согласны, на всё согласны. Новая жизнь нужна всем нам. Мы окрепли давно. Нам Тундар не нужен, задницы просиживать не хотим. Мы - с тобой! Будем слушаться тебя...

Осман, Сару Яты и Гюндюз жили теперь то в крепости, то в становище. Семьи их оставались чаще всего в Ин Хисаре. Жены Сару Яты и Гюндюза привыкали понемногу к житью в домах. Они слушались Мальхун, но Мальхун никогда не кичилась тем, что является женой вождя, никогда не была чванливой. Мать Османа жила только в становище, никогда не приезжала в крепость...

Наедине с Мальхун был Осман ласков; говорил мало, но искренне ласково. Что-то мешало предаться ласкам молодой жены безоглядно. Что-то? Осман знал, что это! Часть его существа, всего его существа, ушла, ушла в то, что он сделался вождём, настоящим вождём. Порою ему казалось, будто он - словно сказочный богатырь; тело его - человеческое, из мяса и костей, а ноги - из камня... Мальхун любила его, льнула к нему; но она не была беспомощна; не для того припадала к мужу, чтобы просить, ждать от него защиты, внимания. Она просто была, оказывалась рядом с ним, когда это нужно было ему, всему его существу; тогда он неизменно ощущал, что она - с ним, она - его, как неотъемлемая часть его, как его плечо, его рука. Первое время после того, как он сделался истинным вождём, ему казалось, что Мальхун понимает его, Михал понимает его; но однажды Осман понял, что ему ведь и не нужно, чтобы его понимал кто бы то ни было; у него совершенно нет потребности делиться с кем бы то ни было своими мыслями-замыслами, намерениями-подозрениями. Ему было всё равно, будет он жить или умрёт, сколько проживёт, убьют ли его внезапно заговорщики, будут ли сподвижники-ортаки поддерживать его... Он замкнулся в спокойном естественном своём одиночестве и шёл своим путём...