Мелентина продолжала изливать своё негодование и даже посоветовала Зое-августе послать её в Константинополь с просьбой к сыну-императору заточить в каземат Романа Лакапина как посягателя на трон.

Зоя-августа наконец возразила Мелентине:

–  Ты, сестра, могла ошибиться. Может быть, это недруги Лакапина кричали, чтобы поссорить императора и великого доместика.

–  Почему же великий доместик не схватил смутьяна? Говорю же, что видела гордо вскинутую голову Лакапина.

–  Не знаю, Мелентина, что подумать. У самой головушка кругом идёт, сердце покой потеряло.

–  Держись, матушка, и в Магнавр поезжай защищать сына. Он же так молод и слаб, что его кто угодно может обидеть и одолеть.

–  Императора непросто одолеть. У него есть гвардия и преданные телохранители, вельможи.

–  О какой гвардии ты говоришь, Зоя-августа? Она под рукой у сына Лакапина, Христофора. Пойдёт ли сын против отца?

–  Мелентина, так мы зайдём в дебри. Ты забыла, что у императора есть войско, есть Сенат, которые защитят его!

–  Славная матушка, не заблуждайся. Войском командуют люди, которые преданы Лакапину: что Иоанн Куркуй, что Варда Фока.

–  Мудрая провидица, говори же, когда что делать в Магнавре мне?

–  Я уже сказала своё.

–  Тогда не мешай мне помолиться Всевышнему. Буду уповать на него. Он защищает праведных. Уходи ради Бога.
– И Зоя-августа выпроводила Мелентину из кельи.

Прошло три дня, в течение которых Зоя-августа встречалась с Мелентиной лишь за трапезой и они обменивались только поклонами. А на четвёртый день к полудню в монастырь приехали Багрянородный, Лакапин и Варипсав. Следом за ними во дворе монастыря появились две повозки с дарами. Воины остались за воротами обители.

Константин удивился преображению монастыря, происшедшему с той поры, как он с матушкой побывал в полуразрушенном становище монахинь. Храм из белого камня уже был возведён, в нём шли отделочные работы. По одну сторону храма возвышалась срубленная из толстых брёвен трапезная, по другую - убегали вглубь двора два ряда рубленых домиков. Большинство было с двумя окнами. В них располагалось по две кельи. Такое желание проявили многие монахини: жить и молиться Богу не в одиночестве.

Приезжих встретила игуменья Пелагия. Николай Мистик попытался было поставить настоятельницей обители Зою-августу, но она наотрез отказалась.

–  Пощади меня, дядюшка. Я ухожу от мира молиться Богу, мой удел - молитвы, - проговорила Зоя-августа во время своего отъезда в обитель.

Однако «мир» продолжал вторгаться в жизнь Зои-августы. В её одинокую келью пришла Мелентина и сказала:

–  Матушка Зинаида, в обитель приехали твой сын с Лакапином и Варипсавом, они хотят видеть тебя.

–  Господи, зачем они приехали?

–  Их привела судьба. Ты выйдешь к ним или позвать их в келью?

–  Не надо звать. И выходить к ним не буду, - твёрдо ответила Зоя-августа.
– Иди же и скажи им так!

–  Если они спросят, почему?

–  Я дала волю сыну. Он вправе решать свою судьбу.

Мелентина не уходила, топталась у порога, наконец сказала:

–  И Лакапин хочет тебя видеть.

–  Передай и Лакапину, что больше ничем ему не помогу. Ещё же передай: пусть боится проклятия и геенны огненной.

–  Но они проделали такой долгий путь. Будь к ним милосердна.

–  Мелентина, ты навязчива. Уходи. Христом Богом прошу!

Прошла долгая пауза молчания. Потом Мелентина тихо ушла. Зоя-августа встала перед образом Богоматери и принялась молиться. Её сердце рвалось к сыну, но твёрдый нрав удерживал. Знала она, что может вспылить при виде Лакапина. Виной тому был клич недруга: «Даёшь императора Лакапина!» Когда она услышала эти слова, они сразу вошли в её сердце и болезненно щемили его. И ничего она не могла сделать, чтобы избавиться от боли и помочь сыну. Только упование на Бога ещё удерживало её от отчаяния, с молитвой на устах Зоя-августа вышла из кельи. Она стояла вдали от храма, последняя в ряду, протянувшемуся вдоль ограды. Зоя-августа шла медленно, и в эти мгновения у неё появилось желание уйти в лес и дойти по нему до самых гор, там найти пещеру и скрыться в ней. О, если бы она знала, как помочь своему юному сыну! Если бы она была мужчиной, способным держать в руках меч, она бы ринулась на Лакапина и со словами: «Умри, клятвопреступник!» - пронзила бы ему сердце. Но у Зои-августы не было ни меча, ни сил, лишь кипела в душе жажда никого больше не видеть.

Господь помог ей пройти не замеченной никем до калитки, вытянуть тяжёлый засов и оказаться в лесу, который подступал здесь к обители. Не оглядываясь, будто отрубая прошлое, она прошла через кустарники и вышла в вековой лес. Забвение мгновенно поглотило её душевное смятение. Она не знала, куда идёт, ей просто хотелось уйти как можно дальше от тех, кто приехал её навестить, даже от сына. В вершинах грабов и буков иногда перекликались птицы, порой они мелькали у неё перед глазами. Но Зоя-августа ничего не видела и не слышала. Забвение не отпускало её и влекло всё глубже в девственный лес. Она не помнила, сколько времени была в пути, и пробудилась от забвения только тогда, когда вместе с лесом стала подниматься в гору. Она осмотрелась. В лесу было сумеречно, потому что лучи солнца не пробивались сквозь густую листву деревьев. Ещё в лесу было душно и не чувствовалось самого малого дуновения ветра. Ноги уже ломило от усталости.

Вдруг Зоя-августа услышала журчание ручья, падение струи воды. Пройдя несколько шагов на звук, она наткнулась на бочажок родниковой кристально прозрачной воды. В ней играл маленький солнечный зайчик. Зоя-августа даже улыбнулась от очарования, которое охватило её близ маленькой лесной купели. Камни вокруг бочажка были мокрые, со следами каких-то мелких лесных зверюшек. В Зое-августе проснулась жажда. Она нагнулась к падающей струе воды и напилась. Вода обожгла ей рот, льдинками скользнула по горлу, но это было ни с чем не сравнимое блаженство. Она увидела заросший мхом камень, похожий на тумбу, и села на него. У Зой-августы открылась дверца памяти, из неё вылетела птица и спросила: «И что будем делать дальше?» Но с ответным словом птица не прилетела, и вместо облегчения на душе стало ещё тяжелее. Человека, не знающего, куда идти и что делать, надо брать за руку и вести на дорогу, к дому, к людям. Но Зою-августу некому было взять за руку, и она ещё не была стойкой, умеющей выдерживать жизненные шквалы монахиней и пошатнулась. Ей захотелось крикнуть: «Мелентина!» - и увидеть её, опереться на закалённое в жизненном борении плечо.