– Все кончено? – спросил Теленьи у стоящего рядом шевалье.

– Он мертв, – подтвердил тот.

– С кем имею честь?

– Ролан де Бове, – вежливо отозвался незнакомец. – Рад познакомиться с земляком даже при столь печальных обстоятельствах.

Власть кади аль-Саббаха в Триполи скукоживалась по мере того, как таяли запасы продовольствия, доставленные флотом Барзани. Саббах ждал вестей из Каира, но визирь аль-Афдаль почему-то не торопился на помощь осажденному городу. А виной тому было, скорее всего, поражение фатимидского флота в Джебайле. Саббах так и сказал об этом Бузург-Умиду, когда тот вздумал упрекать его в бездействии. Правитель города Триполи не отрицал заслуг ассасинов, но и не собирался забывать об их ошибках. Именно самоуверенность Бузург-Умида, решившего прибрать к рукам порт Джебайл, оборачивалась сейчас для мусульман новым тягчайшим поражением. Крестоносцы стянули к Триполи едва ли не все имеющиеся в их распоряжении силы и явно готовились к решительному штурму. Ни Саббах, ни Бузург-Умид не строили иллюзий по поводу горожан, уже третий год подвергающихся лишениям. В сущности город некому было защищать, и он готов был пасть при первом же натиске крестоносцев. Эмир Ибн Аммар, на помощь которого надеялись трипольцы, так и застрял в Кападокии вместе с армией султана Мухаммада. Почтенный Саббах дошел в своем неистовом богохульстве до того, что обругал обоих халифов разом, и багдадского, и каирского. Бузург-Умида словесные упражнения старого друга позабавили, но хорошего настроения не вернули.

– Не знаю, что будешь делать ты, Саббах, а я сегодня же ночью покину город, – вздохнул ассасин. – Триполи нам в любом случае не удержать.

Саббах еще окончательно не определился, куда ему бежать. Его отношения с ассасинами в последнее время разладились. Возвращение в Каир сулило опростоволосившемуся беку неисчислимые беды. Саббах терял уже второй город, сначала – Иерусалим, теперь – Триполи. И хотя вины бека в этих горчайших поражениях не было, вряд ли халиф и визирь станут слушать его оправдания.

– На твоем месте я бы отправился в Халеб, почтенный Саббах, – посоветовал Бузург-Умид. – Эмир Ридван славится своим свободомыслием и готов приветить даже шиита, если тот отличается образованностью и утонченностью мыслей. Заодно ты присмотришь за Андроником.

– Ты что, не доверяешь даису Сирии? – удивился Саббах. – Но ведь его заслуги перед шейхом Гассаном и исламом бесспорны.

– Андроник слишком сребролюбив для истинного миссионера. Меня настораживают его тесные связи с византийцами.

– Я никогда не был доносчиком, почтенный Бузург-Умид, – надменно вскинул голову Саббах.

– Все когда-нибудь начинают, – пожал плечами кади ассасинов. – Ты не мне будешь служить, бек, а Повелителю Времени. Тебе назвать его имя?

– Имя шейха Гассана всегда в моем сердце, – горестно вздохнул Саббах.

Галлера Бузург-Умида была взята на абордаж сразу же, как только высунула нос из гавани. Кади приказал гребцам, нанятым в порту за хорошую плату, не сопротивляться, тем самым избавив себя и Саббаха от неприятностей. Исмаилиты надеялись откупиться, выдав себя за богатых торговцев, бежавших из обреченного города. Бузург-Умид уже открыл рот, чтобы предложить отступные победителю, но взглянув в насмешливые карие глаза удивленно ахнул:

– Уруслан!

– Ролан де Бове, – поправил его даис Палестины. – Рад приветствовать вас на своем корабле, почтенные торговцы.

Саббах вздохнул с облегчением. Во второй раз он избежал плена, а возможно и смерти. Бек хоть и лишился по воле Аллаха богатого города, но сохранил жизнь, а это в его непростом положении можно было считать большой удачей. Шум, долетевший до ушей Саббаха, заставил его вздрогнуть и обернуться.

– Крестоносцы пошли на приступ, – пояснил Уруслан. – На рассвете Триполи будет взят.

Бузург-Умид и Саббах, очень хорошо знавшие ситуацию в городе, мысленно с ним согласились. Жемчужина Востока переходила в руки крестоносцев практически бескровно. Жителям покорность давала надежду на милость победителей, но мусульманский мир терпел очередное и очень обидное поражение. А ведь и у Каира, и у Багдада была возможность спасти город от поругания. Но, увы, ни султан Мухаммад, ни визирь аль-Афдаль так ничего и не сумели противопоставить воинам Христа. Безумные франки мертвой хваткой вцепились в побережье, обращая себе на пользу не только победы, но и поражения. Не потому ли дрогнули сердца эмиров, до сей поры с трепетом внимавшим халифам, если не багдадскому, так хотя бы каирскому? Теперь, похоже, у них появятся другие пророки. И не исключено, что самым уважаемым из них станет Старец Горы, готовый указать правоверным новый путь.

– Две недели назад я встречался с шейхом Гассаном, – спокойно произнес Уруслан. – Ибн Сулейман одобрил мои действия в Европе, и поручил мне, добиться любой ценой освобождения из плена Болдуина де Бурка и Жослена де Куртене.

– Зачем? – тупо спросил Саббах.

– Надо пресечь активность Танкреда в Кападокии. Шейх Гассан обещал помощь тамошним эмирам, и обуздание нурмана, это только часть его обширного плана. Я привез тебе письмо Учителя, почтенный Бузург-Умид, прочти его и сделай выводы.

Пока Бузург-Умид читал письмо шейха Гассана, Саббах с тоской наблюдал за заревом пожара, охватившего город, который он считал своим. Выбора у бека, в сущности, не было – либо прозябание в нищете, либо служение Старцу Горы, втайне им глубоко презираемому. Правда, оставалась надежда, что со временем откроется дверь, ведущая к умиротворению и благополучию, но будет ли это в мире нашем, или в мире ином, Саббах не рискнул загадывать.

Благородный Танкред, принявший посильное участие во взятии Триполи, и получивший в качестве приза немалые деньги, вернулся в Антиохию в хорошем настроении. Конечно, нелепая смерть Гильома Серданского разрушила его честолюбивые планы в Ливане, но зато он мог теперь сосредоточить все свои усилия на Киликии и Кападокии. Дабы обезопасить свои тылы Танкред поспешил наладить хорошие отношения с графом Тулузским. Благородный Бертран, ошалевший от удачи, охотно принял протянутую руку дружбы и заверил Танкреда в полной своей лояльности. О тесных отношениях с Алексеем Комниным граф Тулузский даже не заикнулся, не желая, видимо, огорчать нового друга. А дыбы союз выглядел нерушимым, граф Тулузский отправил в Антиохию своего сына. Благородному Понсу отныне предстояло стать оруженосцем правителя Антиохии, и Танкред торжественно пообещал его отцу, воспитать из недоросля доблестного рыцаря, красу и гордость христианского мира. Кажется, провансальские бароны и шевалье остались недовольными этим широким жестом своего сюзерена. Кое-кто даже вообразил, что несчастного Понса отдают в заложники кровожадному нурману. Но Танкред заложников не просил, в честном слове Бертрана Тулузского не сомневался, а подкинутого ему отрока воспринимал скорее как обузу, чем как прибыток. В случившемся казусе больше всех был виноват сам Понс и одна весьма расторопная особа, в которую пятнадцатилетнего мальчишку угораздило влюбиться. Танкред мельком видел смазливую бабенку и пришел к выводу, что эта особа своего не упустит и, чего доброго, сумеет задурить мозги не только юному Понсу, но и его зрелому отцу.