Она открыла небольшой чемодан, что привезла с собой. Достала из него синие джинсы, купленные во Франции как раз перед отъездом сюда, и надела их. Вот когда она поняла, как изменилось ее тело. Джинсы, бывшие в обтяжку, теперь болтались на ней. Даже рубашка была просторна, и она закатала рукава — они вроде бы даже стали длинней. Завязала рубашку узлом на поясе и надела мягкие сандалии. Уложила расческу, щетку и косметику, затем тщательно проверила шкафчик. Он оказался пуст, и Лейла осторожно захлопнула его.

Села на койку и закурила. Другие женщины рассуждали, что взять с собой, что оставить. Соад посмотрела на нее:

— Ты надела свою одежду?

Лейла кивнула.

— Начальница сказала — личные вещи. Это все, что у меня есть личного.

— А как же форма? — спросил кто-то еще.

— Если они хотят, чтобы мы ее забрали, им надо было так и сказать.

— Я думаю, Лейла права, — сказала Соад. Она повернулась к своему шкафчику. — Я, пожалуй, с удовольствием надену свое ради перемены. — Через минуту она заахала: — Ничего же не годится! Все велико!

Лейла рассмеялась.

— Это не так уж плохо. — Она загасила сигарету. — Представь, зато какое удовольствие ты получишь от новых вещей, когда обзаведешься ими.

Когда она выходила из казармы, солнце как раз вставало из-за гор. Утренний воздух был чист и прозрачен. Она несколько раз глубоко вздохнула.

— Готова? — раздался позади нее голос Хамида.

Она обернулась. Он стоял прислонясь к стене, с неизменной сигаретой во рту.

— Готова, как была всегда готова, — ответила она.

Он пристально посмотрел на нее.

— Ты не такая, как другие, ты это знаешь.

На это она ничего не сказала.

— Тебе не надо было этим заниматься. Ты богатая. Ты могла иметь все, что тебе захочется. — В глазах сирийца было уважение.

— Ты так думаешь? Откуда тебе знать, что я хочу?

— Ты же не веришь всей этой пустопорожней болтовне? — усмехнулся он. — Я прошел три войны. Всякий раз бывало одно и то же. Лозунги, стрельба, угрозы, обещания отомстить. А когда начинали свистеть пули, все на этом кончалось. Они поворачивались и разбегались. Только политики без устали идут в наступление.

— Быть может, когда-нибудь будет по-другому, — сказала Лейла.

Он выудил еще одну сигарету из кармана и прикурил ее от предыдущей.

— Как по-твоему, что будет, если мы отвоюем обратно Палестину?

— Народ получит свободу, — сказала она.

— Будет свободен от чего? Свободен подыхать с голоду, как все мы? При всех деньгах, которые текут в арабские страны, народ по-прежнему голодает.

— И это тоже должно быть изменено.

— Ты думаешь, Гуссейн, нефтяной шейх, да тот же твой отец с его принцем — захотят добровольно поделиться с народом тем, что имеют? По крайней мере сейчас они должны что-то предпринять. А если мы победим и давление на них прекратится, что тогда? Кто заставит их делиться? Да никто! Они только будут богатеть все больше и больше.

— Это будет зависеть от народа, как их заставить перемениться.

Хамид горестно засмеялся:

— К сожалению, вижу, что на этом моя работа закончена. Здесь было не плохо. Теперь надо найти другую.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросила она. — Они тебе не дали другое назначение?

— Назначение? — он рассмеялся. — Я профессионал. Мне заплатили. Тысячу ливанских фунтов за эту работенку. Другого места я не знаю, где мог бы зашибить такую деньгу. За полтора фунта в месяц надо горбатиться до полного усеру… Я предпочитаю «Братство». Оно платит лучше. Похоже, у них всегда водятся денежки, чтобы сорить ими.

— Ты не веришь в наше Дело? — спросила она.

— Конечно, верю, — сказал он. — Я только не верю нашим предводителям. Слишком уж их много, и каждый занят набиванием собственного кармана, стараясь выбиться наверх в этой собачьей грызне.

— Не могут они все быть такими.

Он улыбнулся, глядя на нее.

— Ты еще молода. Потом узнаешь.

— Скажи, что произошло? Почему вдруг все планы переменились?

Он пожал плечами.

— Не знаю. Приказ пришел ночью, и командир была удивлена не меньше нас с тобой. Она всю ночь не спала, готовила материалы.

— Она исключительная женщина, верно?

Хамид кивнул.

— Может, будь она мужчиной, у меня бы осталось больше веры в наших вождей. — Он взглянул на нее заговорщицки. — А ты знаешь, за тобой должок?

— За мной — тебе? — удивилась она. — Какой же?

Он жестом показал на казарму за его спиной.

— В этом взводе четырнадцать девочек. Ты единственная, кого я не трахнул.

Она засмеялась.

— Ты уж извини.

— Вот именно, — сказал он полусерьезно. — Тринадцать — несчастливое число. Может случиться что-то очень плохое.