Молли отвернулась. Она тихонько плакала и, возясь с чайничком, пыталась удержать слезы.

— Ну ладно, Мо, не плачь, — уговаривал Дэнни, подойдя к ней. — От этого толку не будет.

— Я знаю. Ты чересчур уж мягкосердечный, Дэнни. Вот такие-то, как ты, и страдают. — Она налила ему чаю и села на колченогий стул. — А надо быть жестким, не то ничего не добьешься. И хитрым. А не сумеешь, всем будет наплевать, что бы с тобой ни случилось.

— Ты сейчас слишком мрачно смотришь на вещи, Мо. Это пройдет, когда все будет позади.

— Ну, теперь-то я буду жесткой. И хитрой тоже.

Это настойчивое повторение угнетало его, заставляло вспоминать Салливена и искать все новые и новые ответы на все новые и новые вопросы, а ведь именно теперь, когда он начал продвигаться, ему больше всего нужна была уверенность в себе.

— Ты попробуешь вернуться в мастерскую? — спросил он.

— В прежнюю-то мне неохота. Они же там все знают. — Она неуверенно добавила: — По газетам видно, что работу сейчас найти не так просто.

Дэнни кивнул.

— Отец каждый день рассказывает — то того уволили, то этого.

— А сам-то он? Он не боится, что его тоже уволят? Не могу сказать, чтобы я очень его любила, но ему в жизни туго пришлось. И что он такой — это она виновата.

— Мне всегда было его жалко. Даже когда я был совсем малышом. Ведь мама всегда его пилила: что бы он ни делал, все было плохо.

— Она многого от тебя ждет, Дэнни. По-моему, она только и думает о том, каким ты когда-нибудь станешь. Словно возмещает себе то, чего у нее самой никогда не было.

— Возможно.

— Ну, за тебя бояться нечего. У тебя голова хорошая и вообще…

Тоскливая нота в ее голосе рассказала ему о ее неуверенности, о томительном ощущении ненужности и одиночества. Но он не мог бы объяснить ей, что и сам ощущает себя изгоем, не мог объяснить тот разрыв между его мыслями и действиями, который стал особенно острым, пока он находился под опекой Салливена. А Молли говорила:

— Ух, так и вижу, как ты сидишь в шикарном кабинете с секретаршей. У тебя будет большущий автомобиль и красивый дом на Северной стороне. И уж конечно, ты заведешь большущую библиотеку. Как еще у тебя глаза не лопнули — сколько ты читаешь!

— Тогда у меня не будет времени читать. Да и думать тоже; только о делах. — Это была слабая копия клятвы, которую он дал себе ночью после танцев в яхт-клубе, но теперь он говорил, уже не веря, что сможет изменить свой характер не только в мечтах, но и в действительности.

Молли нахмурилась.

— Только не позволяй, чтобы это тебя совсем засосало. Вовсе тебе не обязательно жениться на конторе. И так все будет хорошо.

Дэнни улыбнулся. Значит, только она одна должна стать жесткой и хитрой? А ему положено пребывать в мире справедливых наград и он не должен меняться?

— Как у тебя с деньгами, Мо?

— Пока обхожусь. Но только потому, что ты платишь за комнату. — Она поглядела на него алчущим взглядом — на свою единственную защиту от волн опустошающей тоски, которые все чаще накатывались на нее, когда она оставалась одна. — Уж ты-то работы не потеряешь, тут и сомневаться нечего. Только псих захочет с тобой расстаться. Это относится и к твоей Поле. — Негодование снова взяло верх над благоразумием. — Кем это она себя воображает? Я бы сказала ей пару теплых слов. Может, она тогда посмотрела бы на себя со стороны.

Сперва ему показалось, что именно этот взрыв негодования заставил задрожать ее губы, но, когда ее глаза вдруг расширились, а лицо болезненно сморщилось, он вскочил в тревоге.

— Что с тобой, Мо?

Она с трудом оторвалась от стула, и он помог ей добраться до постели. Кусая губы и всхлипывая, Молли сжимала и разжимала кулаки, и он смотрел на нее с ужасом, потому что догадывался, что происходит.

— Что я должен сделать, Мо? — Он наклонился к самому ее лицу. — Что?

Она глубоко вздохнула и вся расслабилась.

— Сбегай за такси, Дэнни. И скорее возвращайся.

После рождения ребенка Молли часто плакала: «Он был такой миленький, Дэнни, с такими большими глазками!» Она вернулась в «Лидо». Около двух недель она отказывалась выходить из комнаты, и Дэнни каждый день забегал к ней после работы.

— Ты должна чем-то заняться, Мо. Нельзя же лежать вот так и ничего не делать.

А она смотрела на него обвиняющим взглядом.

— Ты не знаешь, что это такое! За человека тебя не считают.