— А вам никогда не казалось, что «Национальное страхование» обязано было бы обеспечить вам возможность и дальше жить здесь?

Тонкий ход — неожиданный, рождающий страх.

— «Национальное страхование» ничего не обязано мне обеспечивать, кроме пенсии.

— И квиты? Ну, а как насчет Джаджа — вам не известно, что он думает о своей работе?

— Что он о ней думает, меня совершенно не касается.

— А ваша работа вам по-прежнему нравится?

— Нравится мне дышать есть, спать?

— Вы старейший и доверенный служащий компании, мистер Риджби. Не припомните ли вы какое-нибудь незначительное происшествие, какие-нибудь слова ваших сослуживцев, которые могли бы помочь расследованию этой кражи?

— К сожалению, нет. Она представляется мне полнейшей загадкой.

Они ушли, но в воздухе осталась какая-то гнетущая тяжесть, словно запах эфира после посещения врача. И весь вечер это ощущение не оставляло его — и в театре и в кафе: всепроникающее ощущение опасности.

Эдит заметила это. Она заботливо посмотрела на него через столик.

— Вы сегодня молчаливы, Джо. Что-нибудь случилось?

— Я немного устал, моя дорогая, вот и все.

Если бы он мог прожить эту ночь в ее обществе, среди яркого света и толпы, победив безмолвие и мрак!

— Не пойти ли нам завтра в парк? — сказал он. — Мы уже давно там не были.

— Да, конечно. Ну, а если вы будете себя чувствовать не очень хорошо, Джо, то просто позвоните мне.

Однако новый день принес с собой бодрость, и Риджби с приятным удивлением заметил, что отлично выспался. А во время прогулки Эдит сказала:

— Сегодня вы выглядите гораздо лучше, Джо.

— И чувствую себя тоже, — ответил он. — Вчера я переутомился. Слышите, они играют Гилберта и Салливена. Давайте сядем здесь и послушаем.

Потом они неторопливо шли к картинной галерее, и сущность этого дня раскрылась через «Сыновей Хлодвига» и «Царицу Савскую, посещающую Соломона», через «Верховья Непина» и тот диванчик, на котором они познакомились.

— Ну, а теперь выпьем чай по-девонширски в летнем кафе, — весело сказала Эдит, которой очень нравилось это сентиментальное путешествие в прошлое.

Они пообедали в «Сирени», маленьком ресторанчике в Элизабет-Бей, а потом Риджби проводил ее домой. Этот день вернул Риджби душевный покой, и он обрел прежнюю уверенность. Когда Эдит спросила, не хочет ли он взглянуть на рекламные проспекты бюро путешествий, у него даже не возникло желания уклониться. Сидя рядом на диване, они обсуждали различные маршруты, и, когда выбрали наиболее интересный, Риджби сказал, что закажет билеты на конец следующей недели.

— Хорошо, — сказала она, и голос ее был нежным. — Но, Джо, это ведь означает…

— Да. Мне, наконец, удалось устроить свои дела. Вы были очень терпеливы со мной, Эдит, гораздо более терпеливы, чем я имел право рассчитывать.

— Я знаю, что у вас было много хлопот, — ответила она. — Ведь вы, Джо, принадлежите к тем людям, которые всегда и во всем стараются добиться совершенства, и я могу только надеяться, что вы не разочаруетесь. Мне кажется, я всегда сумею понять вас, если вы будете со мной откровенны.

Хоть он и был стар, каждое ее слово, каждый ее жест будили в нем отклик, в котором таилась закатная страсть, — он обнял ее, охваченный тоской по своей невозвратимой молодости.

И вот теперь ручка замерла в его пальцах, пока он заново пережил горькую радость этой минуты. Риджби смотрел на открытую страницу, но покрывавшие ее цифры казались ему настолько бессмысленными, что он только дивился, как ему удалось исписать эту страницу. И огромные вороха таких же страниц, либо уничтоженных, либо пылящихся в архиве. Сколько в среднем он исписывал их за неделю? Пятнадцать? Двадцать? Он начал подсчитывать на промокашке. Тридцать тысяч исписанных страниц — вот итог всей его жизни! Когда он умрет, на его могиле следовало бы положить под стеклянным колпаком одну из этих счетных книг.

Риджби начал аккуратно листать пустые страницы, подсчитывая их, превращая их в число дней, которые ему еще оставалось работать. На сотой странице он поставил крест. Если ему не удастся добраться до нее, тем лучше, но уж за этот знак он не перейдет.

Сослуживцам Риджби его новая обособленность казалась следствием того, что он был втянут в нечто непонятное, глубоко ему чуждое и заслуживал сочувствия, для которого ни у кого не находилось выражения.