— Нет, — выпалил он. — Мне это имя не нравится. И не идет к фамилии Слоун.

Миссис Бенсон принялась повторять на разные лады: «Анджела Слоун. Анджела Слоун. Анджела Слоун». Арти скосил глаза на младенца.

— А она очень симпатичная, детка, — сказал он Пегги.

Пегги улыбнулась.

Когда зазвонил звонок, в палату заглянул Фред, объявил, что будет ждать их у ворот, и ушел. Миссис Бенсон снова расцеловала Пегги, нагнулась над колыбелькой и пощекотала внучке животик. Девочка судорожно изогнулась и срыгнула. Няня, произнеся железным голосом «извините», оттерла миссис Бенсон плечом.

— Ну, пока, крошка, — сказал Арти, смущенно чмокая Пегги. — До завтрашнего вечера. — Он взял миссис Бенсон под руку. — Идемте, мамаша.

Они вышли из больницы.

— А-а! — сказал Фред, увидев их. — Я уже думал, что вы там ночевать остались.

— Ну-ка, замолчи, Фред! — окрысилась его жена. — Тошно слушать. Что важнее: карты или твоя дочь?

Фред переминался с ноги на ногу. Арти сказал:

— Жалко, что я не смогу вас подвезти. Машина не на ходу.

— Я бы все равно в эту крысоловку не сел. Мне еще жизнь дорога, — сказал Фред. — Пора бы тебе ее загнать.

— Да-да, Арти, почему ты ее не продашь? — спросила мамаша. — Ты же знаешь, что с ребенком расходов будет больше, и лишние несколько фунтов — это не пустяк.

— Продам, как только приведу в порядок, — с неохотой согласился Арти. И добавил специально для Фреда: — В следующий раз я выберу марочку получше. Чтобы можно было ездить с шиком.

Миссис Бенсон помахала ему на прощанье с площадки трамвая, и Арти помахал в ответ. Какого черта? — подумал он, засунув руки в карманы и поворачиваясь, чтобы уйти. Кто в конце концов женат и на ком? И чей это все-таки младенец? Он закурил, с облегчением затянулся и поглядел по сторонам.

Он свернул в боковую улочку: трущобное скопление домов, крылечки, отхватывающие половину тротуара. Машина должна стоять за следующим углом, решил он, и пошел вперед. В нем проснулось любопытство. Это были те задворки Краун-стрит, о которых он наслышался от ребят в спортклубе Лайхардта. С тревожным интересом он рассматривал дома, пустые подъезды, освещенные квадраты окон. Может, это действительно та самая улица? Ну, а если и та, так что? Его сердце вдруг застучало, и он словно вдохнул ощущение полной свободы. Неподалеку хлопнула дверь, и его взгляд метнулся навстречу этому стуку.

«Не будь дураком», — пробормотал он. Но разве дурак без конца ждал, мечтами успокаивая вновь и вновь возникающее желание: стены днем и стены ночью, женщина, тяжело и беспокойно ворочающаяся рядом, беременная ненужность? Дурак, весь в смазке, который налаживал машину, чтобы поехать сегодня вечером, — и поехал, раз можно сделать мечту явью, никому не причинив вреда?

Бросив тлеющий окурок, он дрожащей рукой достал новую сигарету и свернул в переулок, где стояла машина. Дома тут были такие же, но в желтых озерцах света у стен виднелись неясные фигуры, и такие же фигуры прогуливались по тротуарам. Он шел медленно, настороженно: все нервы напряжены и чутко воспринимают мельчайшие оттенки того, чем веет от темных силуэтов, из распахнутых дверей.

На пороге стояла женщина, выхваченная из сумрака светом уличного фонаря: медный отлив волос, накрашенное кукольное личико, белый джемпер, плотно обтягивающий крупную грудь, тихий голос — «привет, миленький». А он — полый барабан, отзывающийся на звук: звук отдается в нем, и барабан вибрирует, и уже то, чем насыщен воздух, оказывается единственной реальностью, и тема этой ночи бьется в нем на самой высокой ноте.

Он остановился и оглядел ее.

— Зайдешь, миленький? — она улыбнулась и отступила в тень передней.

Ощущение вины помешало ему говорить, но не войти. Ладно, значит, так! Он споткнулся о ступеньку.

— Хлебнул чуток, миленький? — в голосе сквозила опаска, порожденная опытом.

— Нет, — ответил он. — Просто оступился.

Дверь закрылась. Он пошел за ней в комнату: жаркую, душную от табачного дыма — плотные занавески на окнах, скверный ковер на полу. Его нервное возбуждение внезапно угасло, и он нерешительно остановился на пороге — его мужество иссякало струйками панического страха.

— Ну, не стесняйся, миленький. Чего это ты? (Смех совсем рядом с ним, женское тело совсем рядом с ним.) Снимай пиджак и садись в кресло. И знаешь что — мне нравится, когда мужчина чуток робеет. Это значит, что он чувствительный, что ли.

Он посмотрел на нее. Робеет? Кто это робеет? Этого он еще ни от одной бабы не слышал.

— Ничего я не робею, — заявил он. — Просто надо время, чтобы оглядеться.

Она села к нему на колени, вздернула юбку, прижалась к нему.

— И правильно, миленький. Тут тебе беспокоиться не о чем.