Дэнни ничего не сказал сестре про свое посещение бильярдной. Как она могла влюбиться в Джо Таранто, оставалось для него неразрешимой загадкой. Теперь он разговаривал с ней чаще, но только через несколько недель ему, наконец, удалось ее убедить, что Таранто к ней не вернется и надеяться на это нечего.

— Он тебе не подходит, Мо. Неужели ты этого не видишь?

— Не знаю, — сказала она грустно, — не знаю, кто там мне подходит. Беда в том, что я-то втюриваюсь в красавчиков.

— Ну, в следующий раз втюрься в кого-нибудь покрасивее Таранто, — сказал он. — У него глаза убийцы.

Молли ошеломленно посмотрела на брата и промолчала. После этого она больше никогда не упоминала имени Джо Таранто.

Неделю за неделей он ждал, чтобы Пола позвонила ему договориться о вечере в яхт-клубе. Он ждал, чувствуя, что это проверка, на которую необходимо рискнуть. С тех пор как она ушла из «Национального страхования», он донимал ее телефонными звонками: теперь пусть решает сама. Каждый день был пыткой самообуздания. Пока как-то в субботу она не позвонила.

— В следующую субботу вечером, Дэнни-Дэн. Приходи к нам обедать.

— С удовольствием, Пола.

Если она и услышала разочарование в его голосе, то ничем этого не показала. Вернувшись к своему столу, Дэнни подумал: так продолжаться не может. Каждый день ожидания был мучительным кризисом. В субботу он поговорит с ней начистоту.

Не успел он взяться за ручку, как к нему подошел Салливен.

— У меня хорошие новости, — сказал он шепотом, ложась грудью на стол. — Только помалкивай. Я подал заявление, чтобы меня перевели в агенты. Сегодня имел беседу с Рокуэллом. Похоже, что дело выгорит.

— Поздравляю, — сказал Дэнни, — ты же этого давно хотел.

— Хватит протирать штаны, — ухмыльнулся Салливен, — буду теперь протирать подошвы. Первая шишка очень здорово меня поучал — все больше про идеалы, благородные стремления и бог знает про что. И подарил мне книжечку под названием «Как объяснить суть страхового договора». Он ее сам написал. Говорит, что в свое время тоже был агентом.

— Значит, ты вышел на правильный путь.

— Давно пора. Посиди я еще немного в этом музее, и меня даже набивать не надо будет — готовое чучело. Ну, пока!

Рокуэлл взглянул на Льюкаса, сосредоточенно изучавшего статистический отчет Фиска о капиталовложениях компании за последнее полугодие, и, чтобы замаскировать свои колебания, торопливо взял со стола какое-то письмо. Ему нужно было поговорить с Льюкасом, но он не знал, то ли изложить свое мнение в категорической форме, то ли побудить Льюкаса высказаться. Он прочел последнее письмо — просьбу о ссуде на постройку дома — и только тогда повернулся к помощнику.

— Я проглядел почту, Мервин. Большую часть можно разослать по отделам, но тремя-четырьмя стоит заняться вам самому, я их отложил.

Когда Льюкас подошел к его столу, он сказал:

— Садитесь, Мервин, — и добавил, чтобы создать непринужденную атмосферу. — Вероятно, вы уже скоро получите степень бакалавра?

— Еще до конца года, если благополучно сдам экзамены, — уточнил Льюкас и улыбнулся. Рокуэлл почувствовал, как внутри него все напряглось.

— Это даст вам значительное преимущество, — сказал он. — Бухгалтер и экономист. Сочетание теории и практики — превосходное сочетание. В дни моей молодости академическим дипломам придавалось гораздо меньшее значение, и, должен сказать, приобретать их было значительно труднее.

— Теперь без них невозможно рассчитывать на сколько-нибудь ответственное положение, — ответил Льюкас. — У нас уже нет времени неторопливо накапливать опыт в пределах одного предприятия. К тому же мы не можем рисковать тем, что наш кругозор будет ограничен шорами узкого партикуляризма.

Рокуэлл погладил подбородок. Партикуляризм! Как типично для теоретика! Льюкас чем-то напоминал Берни Риверса, но был лишен широты взглядов, которая смягчала цинизм Берни.

— Что в статистическом отчете произвело на вас наибольшее впечатление? — спросил он, не сомневаясь, какой услышит ответ.

— Резкое увеличение вкладов в жилищное строительство, — Льюкас не обманул его ожиданий. — Они за рассматриваемый период почти удвоились.

— А как вы это оцениваете?

Льюкас заколебался, и оба поняли почему. Последовать мог либо дипломатический ответ, либо откровенное изложение противоположной точки зрения. Прошло несколько секунд, прежде чем Льюкас сдержанным тоном произнес:

— Мне кажется, это опасная тенденция.

— Почему же?

Льюкас замигал. Он не сомневался, что хорошо знает все необходимые факты, но для Рокуэлла факты не всегда были веским аргументом. За исключением тех случаев, когда они отвечали ходу его мыслей или являлись результатом его собственной деятельности. И Льюкас сказал осторожно: