— Опасная тенденция с нашей точки зрения, мистер Рокуэлл. Банки сознательно сокращают финансирование, чтобы предотвратить инфляцию. Я не удивлюсь, если они начнут взыскания по закладным.

— Не является ли такая политика банков чистым партикуляризмом, как по-вашему?

Льюкасу показалось, что слово «партикуляризм» было произнесено с легким ударением. В таком случае это был уже вызов лично ему, потому что под сомнение ставилась его квалификация, все нелегкие годы, затраченные на то, чтобы вырваться из толпы посредственностей. В конце концов он ответил так, словно за его словами не стояло ничего, кроме их прямого смысла:

— Мне кажется, мистер Рокуэлл, что партикуляризм проявим мы, если не последуем их примеру.

Рокуэлл мрачно кивнул. Раздражающе самоуверенное лицо, умеющее ничего не сказать, и попугайский ответ, почти цитата из финансовой колонки какой-нибудь газеты, вывели его из себя. Стиснув под столом руки, он сказал:

— Думаю, вы согласитесь, Мервин, что жилищное строительство является основой стабилизации жизни общества и что это, в свою очередь, необходимое условие процветания и прогресса любой нации. Можете вы объяснить, с какой стати должна страдать наша страна только потому, что кучка банкиров не желает в нее верить?

Загорелое лицо Льюкаса покраснело. Такие общие фразы вызывали у него только презрение, а когда их преподносили в форме выговора, они становились еще невыносимее.

— Все зависит от взгляда на вещи, — сказал он резко.

— Разумеется, Мервин. Но ради чего должны мы становиться жертвами догмы, выдвигаемой экспертами по вопросам экономики? Мне кажется, это может обойтись нам слишком дорого. Я знаком с некоторыми такими экспертами и не назвал бы их непогрешимыми. — Он хотел было добавить «и все они страдают партикуляризмом», но решил, что все-таки несправедливо так резко одергивать своего помощника. Вместо этого он сказал: — В чем вы усматриваете признаки надвигающейся инфляции, которые вас так пугают?

— По-моему, наибольшая опасность заключается в росте американских капиталовложений, — без колебаний ответил Льюкас. — Эта страна обладает значительной способностью экономической экспансии, но, по-моему, ей не удастся поддерживать такую экспансию в масштабах, необходимых, чтобы не отстать от расширения рынка капиталовложений. Спрос невероятен. Даже самое малое замедление разорит миллионы.

— В таком случае я рад, что мы не втянуты в орбиту американских капиталовложений. И вы, полагаю, тоже?

Льюкас не поверил своим ушам. Какое несокрушимое невежество… а может быть, и невероятный партикуляризм — он же не видит ничего дальше собственного носа!

— Но мы быстро в нее втягиваемся, мистер Рокуэлл, — сказал он с размеренной настойчивостью, словно учитель, объясняющий правило туповатому ученику. — Крах американской биржи неизбежно скажется на финансовом капитале всего мира. Лучше проявить осмотрительность теперь же и принять меры, чтобы смягчить удар, а не рваться слепо ему навстречу.

— И не давать строить дома?

Это была крайняя точка их расхождения, и Льюкас точно прикинул последствия своего ответа.

— Да, — сказал он, зная, что возврата нет.

Рокуэлл ощутил в себе спокойную силу. Этот человек представлял то, что он не мог принять, не мог даже терпеть рядом с собой. Сокрушить это сразу нельзя, но зато можно обкорнать до исходных догматических формул. Он сказал:

— Знаете, Мервин, я горжусь нашей политикой строительных ссуд. Я выработал ее сразу после войны, и с тех пор мы неуклонно ее придерживались. Она стала значительным вкладом в послевоенное развитие. Теперь же она оказалась под угрозой. Что это означает? Строгие ограничения неизбежно самым губительным образом повлияют на моральное и материальное состояние страны. Это же чудовищный акт недоверия со стороны банков, признание их собственной неспособности координировать свою деятельность с реальными потребностями страны. И все это настолько не имеет под собой реальной почвы, что в результате нация приобретет сходство с ребенком, которого морят голодом. Так можете ли вы, учитывая это, все же настаивать, что «Национальному страхованию» следует стать сообщником банков? Можете?

По лицу Льюкаса разлилась бледность. Он отвел глаза, сознавая, что им предстоит сейчас встретиться с глазами Рокуэлла, бросить ему открытый вызов. В его столе заперты его убеждения, изложенные черным по белому. И отказываться от них он не собирается. Рокуэлл стал угрозой его положению — божок на глиняных ногах, который вот-вот рухнет и увлечет вместе с собой и его, Льюкаса, будущее. Он поднял глаза.

— Лучше это, чем остаться с кучей ничего не стоящих домов на руках, — сказал он. — От такого удара «Национальное страхование» может и не оправиться.

— Мне кажется, Мервин, занятия для получения степени превратили вас в убежденного пессимиста.

Это уязвило Льюкаса куда больше любой гневной тирады, но он попытался сохранить невозмутимость.

— Надеюсь, вам удастся обратить меня в более оптимистическую веру, мистер Рокуэлл.

— И я на это надеюсь, — сказал Рокуэлл серьезно, почти грустно. Льюкас внимательно следил за выражением его лица. Если придется менять веру немедленно, ну что ж, он подыграет. Скоро наступит время, когда Рокуэллу придется повернуть на сто восемьдесят градусов, если он не захочет выпустить вожжи из своих рук. Так зачем обескураживать его заранее?