Блайхер размышляет: предложение-то звучит заманчиво. Кого не заинтересует возможность навестить после долгих лет те места и тех людей, которые связаны с важнейшими этапами его жизни...

— Призналась ли тогда мадам Блаветт, — спросил я, — что она знала о нахождении подпольного передатчика в ее доме?

— Нет, — ответил Блайхер, — она утверждала, что не имела об этом ни малейшего представления.

— Могу держать пари, Блайхер, что она ныне считается официально признанным борцом Сопротивления, поскольку скрывала в своем доме подпольный передатчик.

Конечно, посещение мадам Блаветт было бы отличным экскурсом в прошлое. Но как она нас примет0 Ведь ей тогда пришлось из-за Хуго Блайхера многое пережить. Не укажет ли она нам на дверь, не вызовет ли полицию, не устроит скандал?..

После некоторого раздумья Хуго говорит:

— Поехали!

В торговце табаком словно произошло какое-то превращение, и он снова стал прежним унтер-офицером абвера.

Вскоре мы уже стояли перед дверью дома номер 8 по улочке Вилла «Леандр». Палисадник зарос травой и кустами, к двери вела выложенная камнем стежка.

Помедлив какую-то секунду, Блайхер нажал на кнопку звонка. В доме раздался резкий трезвон. Некоторое время все оставалось тихо, лишь с недалекой площади Бланш доносился звук шарманки.

Но вот послышались шаркающие шаги. В замке поворачивается ключ. «Как и в тот раз», — мелькает в голове Блайхера. В медленно открывшейся двери появляется седоволосая старая женщина. Из-за ее плеча выглядывает молодая особа с каким-то отсутствующим взглядом. Поклонившись, я спросил:

— Вы мадам Блаветт?

— Да, а что вам угодно?

В нескольких словах я рассказал ей о причине нашего визита, представившись как немецкий журналист, интересующийся судьбой «Кошки». Мне хотелось бы узнать истину о событиях четырнадцатилетней давности, связанных с раскрытием подпольной организации «Инте-раллье» и арестом женщины, которую ныне называют Матой Хари второй мировой войны. Эту истину хотелось бы услышать из уст тех людей, которые были свидетелями упомянутых событий, как, например, мадам Блаветт, в доме которой тогда и был арестован польский капитан Чернявски, руководитель «Интераллье»...

Мадам выслушивает все это спокойно, затем, слегка улыбаясь, ведет нас в забитый мебелью наполеоновской эпохи салон, стены которого покрыты зеркалами. Время здесь, казалось, остановилось.

И вот в этой обстановке я стал свидетелем встречи, прошедшей несколько необычно и даже драматично, встречи, заставившей забыть о старом и показавшей прошедшее в ярком свете настоящего.

Пока мадам Блаветт наполняет наши бокалы аперитивом, я наблюдаю, как Блайхер украдкой осматривается в комнате. Какие мысли возникают в его голове, какие воспоминания всплывают в памяти?

С некоторым облегчением я замечаю, что мадам, по всей видимости, не узнала Блайхера. И вот с жаром старой женщины, которой нечасто приходится говорить, она начинает рассказывать о том времени, которое оставило наиболее яркий след в ее вдовьей жизни.

— Поверьте мне, месье, что я тогда попала в неприятную историю, не имея ни о чем ни малейшего представления.

Из ее рассказа следовало, что однажды в конце октября 1941 года к ней пришла какая-то женщина с намерением снять второй этаж и мансарду для ее знакомого, хорошо зарабатывающего на черном рынке и способного поэтому как следует заплатить. Мадам Блаветт лишь рекомендовалось не обращать внимания, если к нему иногда в позднее время будут заходить по делу люди.

В словах ее прозвучало некоторое смущение, когда она продолжила свой рассказ:

— Вы должны понять, месье: моя дочь в то время была тяжело больна, а цены на врачебные расходы и медикаменты стремительно росли. Жили же мы лишь на мою скромную пенсию, так как мой муж погиб под Верденом в 1915 году. Поэтому-то я и ухватилась за то предложение...

— И вы, действительно, не знали, что происходило наверху дома? — перебил ее Хуго Блайхер.

— Нет, месье. Ныне я, конечно, могла бы похвастаться, что в моем доме находился подпольный передатчик, но вынуждена признаться, что тогда не имела об этом никакого понятия. Я принимала своего постояльца, некоего Армана Борни, за процветающего дельца на черном рынке. И даже была вынуждена дать клятвенное обязательство никогда не подниматься на верхние этажи, потому что там якобы находился тайный склад товаров...

Мадам Блаветт вздыхает.

— Недели две все шло по-хорошему. Месье Борни редко выходил из дома, лишь изредка наведываясь в церковь. К нему приехала и его супруга Рене. Во всяком случае, я тогда принимала ее за жену своего квартиранта. Ежедневно их навещала та женщина, которая арендовала для них мои верхние этажи и которую они называли «Кошка».

Боже мой, если бы тогда я могла предположить, кем была в действительности та женщина, то я указала бы ей на дверь. Поначалу я относилась к ней несколько настороженно, но она обладала способностью располагать к себе людей и просто меня обворожила. Представьте себе, месье, ведь из-за этой особы мне пришлось провести четыре месяца в тюрьме — мне, жене французского офицера.