– Бур погиб!

– А мы ведь вас, Роман Георгиевич, ждали, – сказал Русаков так, словно облегчал его душу. – До утра ждали. Всю ночь ждали и атаки отбивали.

– Почти все ракеты и фальшфейер пожгли, – добавил Сундуков, выпучив свои изумлённые жизнью глаза.

– Как утро, а сейчас что? – удивился, пьянея Берзалов.

Но пьянел он странно: какая-то часть его оставалась абсолютно трезвой, и мозг анализировал ситуацию.

– Сутки вас не было, товарищ старший лейтенант… – объяснил Гуча, как всегда стеснительно глядя себе под ноги. – Мамой клянусь!

– Бур погиб… – объяснил им Берзалов, потому что не понял их реакции. – Спас меня, а сам погиб.

Кец уже висел на нём: «Дядя Роман!» А Сэр прыгал от радости и всё норовил лизнуть в губы.

– Недаром он просился в разведку, – как показалось Берзалову уныло, сказал Гуча и незаметно для всех приложился к фляжке со спиртом.

– Бур погиб… – снова сказал им Берзалов, чтобы их наконец проняло до печёнок. – Неужели не понятно?! Надо пойти и всех их покромсать! Все! До единого!

– Пойдём, лейтенант, обязательно пойдём, – как с больным, заговорил капитан Русаков.

– Нет! – сбросил с плеча его руку Берзалов. – Вы не поняли! Надо пойти сейчас, пока не поздно.

И вдруг его вдруг осенило: что идти-то некуда, что это тот самый временной континуум, о котором они болтали, давным-давно закрылся и что ему страшно повезло, что он унёс ноги из другого времени, где происходят совсем другие события, совсем другие войны и где старший прапорщик Гаврилов, совсем не похожий на настоящего Гаврилова, почему-то воюет в славном городе Смоленске. Может, зря я его? – со стыдом подумал Берзалов и всё никак не мог решить этот вопрос: зря он ударил или не зря, и зачем Бур взорвал гранату? Эти вопросы его мучили всю жизнь, но он так и не нашёл на них ответа.

***

В сам Харьков, над которым в медленном хороводе застыли чёрные тучи, уходящие в поднебесье, Берзалов не пошёл. Памятуя слова генерала Грибакина, обежал его западнее, пока странные тучи не остались в тылу. Мало ли что там, сказал он сам себе. Опять же «зелёная», то бишь «умная пыль». Что это такое? Никто не знает.

Трассу М-20 пересекли между Дементеевкой и Слатино, а потом, повинуясь голосу Спаса, повернули на юг, двигаясь не по основным дорогам, а вдоль лесопосадок, маскируясь длинными полосами радиоактивной пыли, которую поднимал ветер и засыпал бесплодные поля.

И ничего с ними не произошло. Никто на них не напал, никого они не обнаружили. Разве что гражданских, похожих то ли на «дубов», то ли на бродяг. А к вечеру того дня неожиданно нашли горючее в деревне Синичино. Хорошее было село – тихое, уютное, вдали от дорог и больших населенных пунктов. С одной стороны круто возвышался древний берёг, сложенный из белой глины, а с другой – сколько хватало глаз, простиралась равнина, древнее дно моря, заросшее сосновым лесом, через который протекала широкая и полноводная река – Северский Донец. В воздухе стоял запах чабреца. Даже радиация здесь была почти что в норме, хотя Харьков находился всего в пяти часах езды по прямой. Однако сказывались низина, холмы, леса и река. Если бы не зеленоватый цвет неба, можно было даже забыть о минувшей войне. Наверное, таким выглядел рай, когда в нём забыли о людях, подумал Берзалов.

– Хорошо… – сказал Русаков, спрыгивая на землю и изгибаясь, как лук.

Берзалов промолчал, ему было не до лирики. Кец с криком: «Ура!!!» бросился к реке. Сэр хватал его за запятки. Припёрся беззубый столетний дед с клюкой в руках:

– Дмитрием меня зовут. Вы чьи будете, хлопцы? – прошепелявил он, пристально глядя подслеповатыми глазами.

– Мы, дедушка, советские, – пошутил Сундуков, тоже спрыгивая на землю и с изумлением разглядывая крохотный рай.

– Неужто? – изумился дед Дмитрий.

– Они самые, – подтвердил Берзалов.

– Из самой Москвы?

– Из самой.

– Значит, стоит, родимая?

– Стоит… куда она денется, – соврал Берзалов, потому что скажи правду, дед ещё с расстройства возьмёт да окочурится.

– Это хорошо! – обрадовался дед Дмитрий и перекрестил ту часть света, где в его понимании была столица.

– Один вы здесь? – спросил Берзалов.

– Три семьи, одни старики. У нас-то глухомань, – наклонившись, вроде как по секрету, сообщил он с непонятным намеком.

– Да видим, видим, – сказал Берзалов. – А укрепрайон от вас далеко?

– Чавой? – спросил дед Дмитрий. – Не-е-е… у нас тихо, – и снова возгордился этим обстоятельством.

Должно быть, у них, действительно, здесь тихое место, решил Берзалов, местный рай на фоне атомного века.

– Я говорю, о Комолодуне что-нибудь слышали?

– Мы, милок, здесь, как в тридевятом царстве, – засмеялся дед Дмитрий, обнажая десна без единого зуба, – давно ничего: ни хорошего, ни плохого не слышим. Глухомань небесная.