Айона встала, чтобы получше разглядеть. Пентаграмма — как в предании, — причем четко очерченная, будто татуировка.

— Непохоже на родимое пятно, скорее — на шрам или татуировку. Ты с ним родился?

— Нет. Оно… проявилось намного позже. Мне уже было восемнадцать с лишним лет.

— И ты всегда знал?

— Я не знал, откуда получил эту силу, знал только, что она у меня есть. — Он поправил свитер. — А ты, Айона, девушка стойкая.

— Да нет. Пока еще недостаточно. Но это только пока.

— Думаю, здесь ты ошибаешься. — Он приподнял ей подбородок. — Думаю, в самый ответственный момент ты выстоишь. А эта стойкость понадобится. И непредвзятость.

— Коннор говорит, ты нам нужен, а я ему верю. Пойду помогу Брэнне.

— Я с тобой, — поднялась Мира. — Дайте ей время осмыслить услышанное. Только на печенье не налегайте! Уверена, Фин, она сделает все, что потребуется. Чего бы ей это ни стоило.

— Как и я.

Айона с Мирой прошли в заднюю часть пристройки и через кладовую попали в дом.

— Подожди. Пока мы без Брэнны… — Айона остановилась. — Что у них с Фином? Что между ними произошло? Меня не сплетни интересуют, и женскую солидарность я хорошо понимаю, но просто ты, мне кажется, самый близкий им обоим человек, ты сама знаешь. Надеюсь, что знаешь.

— Знаю, но не так это просто — рассказать тебе то, что не стала рассказывать Брэнна. У них была любовь. Еще по молодости. С ума друг по дружке сходили. Счастливая была любовь, хоть они и схлестывались и ссорились по пустякам. Ей было почти семнадцать, когда они впервые оказались в постели. После чего на нем и проявился этот знак. Он ей ничего не сказал. Не знаю, винить его в том или нет, но — не сказал. И когда она узнала, то страшно рассердилась, больше того — она была в отчаянии. Он оправдывался, как мог. Но все впустую. Словом, с тех пор у них это как открытая рана. Много лет уже как друг другу не доверяют. Может, и хотели бы быть вместе, да не могут.

— Они по-прежнему любят друг друга.

— Одной любви им недостаточно.

А должно быть достаточно, подумала Айона. Она всегда в это верила.

И они с Мирой пошли в кухню помогать хозяйке.

Со стороны можно было принять это за обычный ужин в компании друзей и родных холодным дождливым вечером. С потрескивающим в очаге огнем, перед которым похрапывал здоровенный пес. С откупоренной Коннором бутылкой вина, щедро разлитого по бокалам. С целой командой добровольцев, чистящих и нарезающих горы картошки и моркови, измельчающих чеснок и лук, пока хозяйка обваливала в муке и подрумянивала в большом крепком чугунке изрядные ломти говядины. С витающими в кухне ароматами, от которых заранее била слюна, и с гулом голосов, когда все говорят со всеми и пытаются перекричать друг друга.

Чем не дружеский ужин, думала Айона, шинкуя морковь, и все вокруг согревало ее — это было как раз то, чего, как она теперь поняла, ей так не хватало всю жизнь. Но это не был простой дружеский ужин, и сопутствующие ему подводные течения были из разряда вопросов жизни и смерти.

И все же не хотелось портить вечер и раскачивать лодку. В конце концов, она стоит тут бок о бок с Бойлом — как выяснилось, куда более ловко владеющим кухонным ножом, — и он кажется куда более спокойным, чем когда они рядом на конюшне.

И пахнет от него чудесно, дождем и лошадьми.

Лучше ничего не говорить, решила она, чем ляпнуть не то. Айона только смотрела и слушала, что говорят другие. Она видела, как Коннор нагнулся и вытер слезы со щеки Миры, когда та резала лук, и заметила в его взгляде намек на ухаживание.

— Была б ты моей, дорогая моя Мира, — сказал он, — я бы запретил держать в доме лук, чтобы ни одна слезинка не упала из твоих глаз.

— Была б я твоей, — немедленно среагировла Мира, — я бы плакала не от лука, и куда горше.

Он рассмеялся, но Айона не включилась в веселье, а продолжала пребывать все в том же смятении. Как пребывала в смятении и тогда, когда Фин подливал вино Брэнне и по ее просьбе передавал ей масло для жарки. Подчеркнуто вежливый тон, скупые, сдержанные жесты, но под этой холодно-нейтральной оболочкой — опять эти подводные течения! — кипели такие страсти, клокотали такие бурные эмоции, что не почувствовать их мог только слепой или человек без сердца.

Все держится на Конноре, подумалось ей, это он вовремя подбрасывает реплики и вопросы, своей неиссякаемой бодростью, дружелюбием связывает эту группу людей в единое целое.

По ее мнению, устоять перед этим парнем было практически невозможно. Так почему же Мира…

— Ты так внимательно все и вся изучаешь, — вставил наблюдение Бойл, — словно у тебя через час экзамен. И голова твоя полна вопросов и умозаключений.

— Вы как одна семья. — Она сказала первое, что оказалось на языке, хотя мыслей у нее действительно было много. — Всегда мечтала о чем-то таком.

— Конечно, мы семья, — отозвался Коннор. — И твоя в том числе.

— Ты, Коннор, очень добр к людям. Это у тебя в крови. Не все так умеют. Многие поостерегутся вот так распахивать двери. Я здесь новенькая, во всех смыслах, и смотрю на вас как бы со стороны. Поэтому точнее могу уловить дух семьи. Даже когда просто смотрю, как Бойл ловко управляется на кухне — куда ловчее меня, кстати.