– Любопытно, из какого материала сделан этот тип?

Цибильски набрал в лёгкие воздух.

– Могу сказать!

– Правда?

– Сказать?

Георг поморщился.

– Не надо.

Я понял, что отныне мы ничто, nihil, что придётся дышать воздухом, который пахнет смертью.

Биркенау…

В бараке стоял сизый угрюмый свет, было холодно и сыро. Пространство оказалось жёстким, время – загадочным. Кое-какое тепло для тела давали нам рваные, где-то случайно подобранные лоскуты материи – мы их пристраивали то к плечам, то между лопаток. Мы себе сами…Мы сами себе…

Голодно. Голодно-голодно.

Холодно. Холодно-холодно.

Жизнь при отсутствии жизни.

Разумеется, мы всегда знали, что полного для всех равенства, полной для всех справедливости жизнь не предполагает, ибо люди от природы друг от друга разнятся: одни – трудолюбивы, другие – ленивы, одни – правдивы, другие – лживы, кто-то – активен, кто-то – апатичен… Одним словом, никто из нас не

*Кн. Екклесиаста, гл.4:1

мечтал прожить в обществе идеальном, однако никто не ожидал, что может наступить такое время, когда неописуемая дикость может взять верх над притягательностью жизни, принять такие уродливые формы. Мы очень быстро пришли к выводу, что Создатель, дав каждому овощу и фрукту свою кожуру, каждому яйцу – свою скорлупу, каждой клетке – свою келью, тем не менее забыл подумать о человеке в Биркенау. Иногда, вспоминая слова Жюля Ринара о том, что смерть хороша уже тем, что освобождает от страха смерти, я был настроен просить Создателя лишить меня жизни, но губы меня не слушались, а мозг твердил: "Разве жизнь дарящий станет её забирать?.."

Загадочное, прочно укрепившееся безумие оказалось –

неподалёку от нас,

возле нас,

в нас.

Истощённые голодом и непосильным трудом, мы, доходяги, осознавали, что единственным для нас шансом не превратиться в животных, могла бы стать попытка хоть в какой-то мере сохранить в себе оставшиеся крохи терпения и воли. Но для попыток нужны хоть какие-то силы. При общении друг с другом мы обходились языком движения бровей, глаз, носа, и только Цибильски был не прочь выступить с какими-то язвительными репликами или целыми монологами, которые он сам называл спасительными клизмами в пользу тех, кто страдает запором непонимания. Порой, пытаясь объяснить себе, отчего люди так разительно отличаются друг от друга, я приходил к мысли, что, видимо, оттого, что произошли от разных особей обезьян.

Мы продолжали жить этой жизнью, ибо другой у нас не было, и если не так давно нас терзала мысль, почему такое случилось, что прежнюю жизнь у нас отняли, то теперь ответ был каждому ясен – нас достаточно выразительно выдавали торопливо-стыдливые взгляды, которыми мы друг с другом обменивались. "Прозевали, прошляпили, запутались в ногах у Дьявола…" - молчали эти покаянные взгляды.

По ночам на нарах перекатывались вздохи –

тяжёлые,

сдавленные,

обречённые.

Проливалась слеза.

Тоска сгибала плечи.

Страхи как-то забавляли – всё-таки чувства…

Боли как-то бодрили – болит, значит живы…

Сознание своей никчёмности изумляло – до чего дошли…

Люди на нарах думали, что я много знаю и ждали советов.

Остановив взгляд на мне, Георг Колман прокричал –

тоскливо,

протяжно,

надрывно.

– Допустим, что я…

– Попытайся…- напутствовал я.

– А если…

– Тогда повремени…

– А вдруг мне только кажется, что я…

– Собой пренебреги…

– Я всё же надеюсь, что…

– Попытайся…

– Но, как видно…

– Не смотри…Так будет лучше…

Когда-то меня поразила мысль Достоевского: "Никакие гармонии, никакие идеи, никакая любовь или прощение; словом, ничего из того, что от древнейших до новейших времён придумывали мудрецы, не может оправдать бессмыслицу и нелепость в судьбе отдельного человека"*

Тогда –

я отмахивался от этих строк.

Теперь же –

раздумывая над уделом моего поколения, я не раз возвращался к этим строкам, полностью признавая их горькую правду, и, видимо, не случайно мне снились пролетающие надо мной стаи уродливых птиц Гойи.

Генриху Хуперту по ночам снился всемирный потоп, а Элиас Копеловски тихо скулил, глотая слёзы. Я догадывался: "Старается выйти из границ человеческого удела". Однажды, когда голосом, напоминающим плач заброшенного, полуслепого котёнка он попросил, чтобы ему объяснили, в чём наша провинность, Цибильски приспустил штаны и указал на то самое, в чём…Копеловски внимательно посмотрел на это, и, обратившись ко мне (как к психологу), пробормотал:

– Ганс Корн, скажи ты: что в мире происходит?

Я сказал:

– В мире проводится мерзкий опыт. Оргия духа…

– Фи!
– обмяк Копеловски.
– И как нам жить теперь?

Профессиональный долг требовал от меня разъяснений.

– Прежде, чем задавать вопрос "как жить?", психология советует человеку спросить себя "зачем жить?".

Копеловски спросил:

– Зачем жить?

Я закашлялся.

– Не можешь сказать?
– наседал Копеловски.