Проснувшись, я увидел в углу палубы пожилую пару. Странно, но мужчина, тряся головой сверху вниз, ничего иного не произносил, кроме как "да-да-да"; женщина же, тряся головой слева направо, произносила лишь одно "нет-нет-нет".

По палубе бегали странные тени.

***

Власти Финляндии, сколотив из евреев-беженцев бригаду, отправили её на строительство железной дороги в Лапландию. Рядом с лагерем Куусиваар, куда нас поселили, расположилась дивизия СС "Норд", и вскоре нашу строительную бригаду перевели на остров Суурсаари.

Мы дышали, мы жили, полагаясь на заверения маршала Маннергейма, но однажды начальнику городской полиции пришла в голову мысль, что мы "не свои" евреи, а чужие, австрийские, а это дело меняет…

В наше жилище ворвались полицейские.

– Простите, - недоумевал Элиас Копеловски, - с какой стати?

– У меня на ваше племя аллергия, - скаля зубы, проговорил полицейский.

Нас вывели на улицу и втолкнули в накрытый брезентом фургон. Можно было выть, колотить себя в грудь – ничего иного не оставалось.

– Но это полнейший произвол, - сокрушался Копеловски.
– Неужели финская полиция посмеет передать нас гестапо?

– Посмеет…- кивнул Цибильски.
– Мы обожглись, промахнулись, попались...

Я вспомнил строки из Экклисиаста: "Человек не знает своего времени. Как рыбы попадаются в пагубную сеть, и как птицы запутываются в силках, так сыны человеческие уловляются в бедственное время, когда оно неожиданно находит на них"*

– Какой ужасный спектакль!
– повысил голос Копеловски.
– Любопытно, кто автор?

– Кафка, - хмыкнул Цибильски.
– Кто же, если не он?

В дальнем углу фургона я заметил человека с разбитым лицом.

– Который час?
– спросил я.

– Какая разница?
– ответил он и в свою очередь спросил, не коммунист ли я.

– Нет.

– Выходит, еврей?

– Умница, сообразил! А кто ты?

– Был журналистом, - смахнув с лица кровь, сказал он.
– И вот – современная цивилизация….Что случилось с моей профессией – не понимаю. Жить можно в любых условиях, но ведь не любой ценой…

"А фердишер коп, - пробормотал Цибильски, - Эр вил ништ фарштейн".**

– Господи, помилуй!
– вздохнул Копеловски.

Цибильски коснулся плеча Копеловского и пояснил:

– Случаются времена, когда Бог распределением милостей не занимается.

Журналист сморщил лицо.

– Вот так всегда, люди доставляют друг другу зло сами, а прощения ждут от Господа Бога.

Генрих Хуперт взвинтился:

– Бог! Может, Он с гестапо заодно?

– Война…- с отчаянием в голосе произнёс Колман.
– Зачем эта напасть?

Цибульски процитировал Филиппо Маринетти: "Война – это гигиена мира".

Колман спросил:

– Этот Филиппо врач, что ли?

* Кн. Екклесиаста гл.4:1

**(идиш) Лошадиная голова. Он не хочет понять.

– Нет, - хмыкнул Цибильски, - просто итальянский негодяй.

Копеловски всплакнул.

– Плачь, Копеловски, плачь, - утешал я.
– В древности врачи предписывали депрессивным больным лечение слезами. Мир познаётся не умом, а нутром.

Прижимая к груди младенца Франца, Георг Колман угрюмо произнёс: "И увидел я всякие угнетения, какие делаются под солнцем… А утешителя нет…В руке угнетающих – сила, а у угнетённых утешителя нет"*.

Фургон остановился.

"Хераус!" - сказали нам, и мы вышли наружу.

Перед нами стоял товарный вагон.

Дверь хрипло распахнулись.

"Херайн!!" - сказали нам, и мы вошли в тесную клетку. Нас обдало нежилым воздухом. Я подумал: "Что для нацистов какие-то восемь австрийских евреев, когда речь идёт об истреблении целого народа?"

Журналисту велели остаться в фургоне.

– Прощай!
– сказал я ему.

– Прощай!
– отозвался он. Его нос всё ещё кровоточил.

От охранников концентрационного лагеря Биркенау мы узнали, что журналист был сербским коммунистом, и его просто расстреляли.

Во время одного из утренних построений староста барака подошёл ко мне и спросил:

– Кто такой ты, знаешь?

Мне было известно, что у меня диплом доктора философии.

Глаза старосты налились кровью.

– Ошибаешься, - ласково заметил он.
– Еврей – это ничто, а здесь ты просто ничто с дипломом.

Георг Колман, ни к кому не обращаясь, пробормотал: