То, что творилось в Вене, напоминало крушение, обвал привычной жизни. Тысячи австрийцев заполнили улицы, приветствуя Гитлера. Тысячи, чтобы улицу не видеть, опустили на окнах шторы.

Запахло войной.

Европу сотрясало.

Мой шеф, д-р Франкл, горько сетовал: "Увы, сегодня десять заповедей свой смысл потеряли, и многим потребуются и духовные и физические силы, чтобы воспринять другие 10000 заповедей, заключённых в 10000 новых жизненных ситуациях"

Власти Австрии предложили евреям покинуть страну. "Спасибо, вы очень добры!"

Через два года уже не предлагали. Спастись можно было, лишь предприняв попытку вырваться в Португалию, Швецию или Финляндию.

Д-ру Виктору Франклу предложили работу в Штатах, но дело осложнилось из-за отказа американцев выдать его родителям въездную визу. В конце концов, д-р Франкл остался в Вене.

Я решил спастись.

– Мира, - звал я подругу - давай уедем.

– А твоя работа у д-ра Франкла? А моя семья?

– Но…

– Нет, Ганс, нет!

Мой мозг пришёл в смятение.

Мои мысли скукожились.

– Мама, - сказал я, - есть возможность спастись.

– Поговори с папой.

– Папа, - сказал я, - можно сбежать в Данию, а оттуда на пароходе в Швецию. Ещё остались свободные места…

– Вот так вдруг? А моя аптека? Да и…

– Отец, мы евреи…

. Отец стоял у окна и смотрел на улицу.

Я обнял маму.

– Читала твою книгу "Суть жизни" - сказала она.
– Почти ничего не поняла, но почувствовала, что людей следует опасаться.

Отпустив маму, я нарочито громко сказал:

– Отец, когда мы сидим за праздничным столом Песаха, ты читаешь из Агады: "В каждом поколении кто-то пытается истребить нас".

Отец молчал.

Я повторил:

– У нас есть возможность спастись…

Продолжая смотреть в окно, отец лениво проговорил:

– Та фраза в Агаде заканчивается словами: "Господь не допустит, чтобы нас истребили…"

Я хихикнул.

Отец обернулся.

– Что?

– Отец, - я досадливо потряс головой, - можно подумать, что у тебя комплекс ложной фиксации, если не замечаешь аномальные явления нашего времени. Главный ребе нашего города часто говорит: "Грустно, когда человек видит и не знает, что видит".

Сжав мои пальцы, мама прошептала:

– Здесь такое творится, и мне важно лишь одно: чтобы мой сын не допустил ошибки. Беги, сынок! Заклинаю тебя, беги! Не хватало ещё, чтобы то, что здесь заваривается, коснулось тебя.

В маминых глазах читалось: "Бог милостив, а на отца давить бесполезно…Кому-то суждено принимать на себя страдания…"

– Мама, - шепнул я, - что означает быть женой?

– Ты хочешь знать?

– Да.

– Думаю, об этом говорить не стоит, но если ты хочешь знать, то знай, что это искусство делить с мужем его желания, страхи, восторги и ещё разное другое.

– Тебе это удаётся?

– Это никому не удаётся.

Мама заторопилась на кухню.

Я взглянул на отца. Он упорно глядел в окно.

– Отец, - сказал я, - ситуация в Австрии с каждым днём всё более обостряется. Европу ожидает апокалипсис. Освальд Шпенглер ещё в двадцатые годы предупреждал…

Отец выставил свою искалеченную в войну 14-ого года руку, сказав:

– Скрываться я не приучен! Плохой вариант…

Я кивнул:

– Д-р Франкл часто говорит, что при решении сложных вопросов существуют лишь два варианта: плохой и очень плохой. По мне – лучше плохой, чем очень плохой…

– И всё же…- проговорил отец, - не верю, чтобы в старой, доброй Вене о нас забыли, а уж, тем более, тронули…

Я заглянул в глаза отца. Ни раскаяния, ни сожаления, ни страха я в этих глазах не заметил.

Потом, приоткрыв дверь в мою комнату, я подумал: "Ни диван, ни книги с собой не забрать. Что оставляем – мы знаем; никогда не знаем – что приобретём. В будущее не позвонишь. Как, впрочем, и в прошлое …"

"Мама!" – это всё, что я был в силах произнести.

Я поднялся на пароход.

Толпа –

старик с неаккуратно подстриженной бородой,

женщина, не отводящая взгляд от пустой детской коляски,