«Овсы овсами,— пророчат старики,— а озимые вымерзнут, сне­гу при такой холодине выпало совсем ничего. Голод будет».

Великий князь мотался по своим уделам, стращал князей и бояр голодом, велел копить как можно больше яровых семян, чтобы весной вымерзшие озимые пересеять. Замыслил он в это лето повоевать под Казанью, и голод в московские пределы никак допускать было нельзя.

В этот день великий князь ехал из Коломны—торопился в Кремль. Никола — всеземский праздник, без пива никто не прово­дит. Иван Васильевич бражничать особо не любил, но гостей в праздники привечал охотно. Сегодня на вечер были приглашены в гридню князя Суртайша, Марфа и Нурсалтан. Теперь, когда ре­шено сватать византийскую княжну, эти две старухи, наверно, перестали подозревать его и Ордынку и дадут поговорить с нею как следует.

На Танганке, никто не успел заметить, как это случилось, по­среди улицы очутился здоровенный мужик в тулупе, обоими ру­ками схватил коней под уздцы, остановил возок. Великий князь проворно выскочил на дорогу, выхватил саблю. Стражники по­висли на тулупе, как псы.

— Саблю спрячь, Иван Василич,— густо прогудел мужик. — Я к тебе с добром. Совет хочу дать, он тебе зело надобен.

— Так не на улице бы... И не в мороз,— сказал князь, бросая саблю в ножны.

— Вторую неделю караулю тебя. Ты либо по уделам мотаешь­ся, либо взаперти сидишь. К тебе в Кремель попасть труднее, чем в рай.

— Ладно. Садись в возок, поедем ко мне пиво пить. Там и по­говорим. Как зовут-то? — спросил князь, когда возок тронулся.

— Ивашка Рун — сотник воеводы Беззубцева.

— Воевода сей в Нижнем сейчас.

— И я оттудова.

— Стало быть, он тебя послал?

— Не совсем. Видишь ли, государь, в минувшую весну мы хо­дили на Суру и...

— Знаю, знаю.

*

— Меня ранило. Конь занес меня в дебри лесные, и я совсем уж было душу богу отдавал, но спасла меня и выходила одна че­ремисская девка. И вот теперь я к тебе пришел, дело важное принес.

— Ну, коли важное, то и большое. Дома поговорим.

В хоромы к князю они вошли с заднего крыльца, чтобы их ник­то не увидел. «Инако поговорить не дадут»,— объяснил князь.

В теремной палате остановились, князь закрыл дверь на засов, сел на скамью, протянул ногу:

— Скинь тулуп, помоги раздеться. И дабы время не терять — рассказывай.

Рун подошел к князю задом, зажал промерзший сафьяновый сапог между ног, князь толкнул его ногой в ягодицы, другую ногу выдернул из сапога.

Помогая князю переодеваться, Ивашка начал говорить:

— От реки Суры до Свияги, почитай, двести верст и всюду там по правому берегу Волги в лесах дремучих живут народы, че­ремисы, чуваши и мордва зовомые. И все они Казани подъясачные люди. Я, государь, трижды с ратью под сей город ходил, и всегда мы эту черемису считали, как татар, и, далеко не доходя до Каза­ни, вступали с ними в брань. И оттого к городу приходили поистре­панными, поистомленными и силы для взятия крепости уже не имели.

— Истинно! — воскликнул князь, одевая зипун из легкой шел­ковой ткани. — Дальше говори.

— А меж тем, среди тех черемис есть племена, кои казанцев зело не любят и властью их тяготятся. Я в одном таком племени жил, дружбу с людьми черемисскими водил, языку ихнему обучал­ся и многое узнал.

— Говорят, они ратники злолютые? — спросил Иван Василь­евич, застегивая поверх зипуна турский кафтан, кызылбашский, камковый.

— И стрелки гораздые. Но владетель одного рода мне совет дал — воевать Казань не с весны, как мы постоянно делаем, а зимой. Весной и летом хан настороже, болота непроходимы, реки требуют перевозов и идти зело тяжко. А зимой хан рати наши не ждет, черемиса по кудам своим прячется, болота замерзшие, реки переходимы. И сказал тот владетель, что он наши рати проведет прямым путем через Сурский лес мимо Малой Цивили на Казань. Разумеешь?

— Вот этому слову твоему цены нет! — Князь сорвал с головы парчовую мурмолку, потом снова надел ее. Видно было, что он волнуется и придает разговору с сотником великое значение. Бро­ши переодевание, он сел на лавку, затянутую сукном, посадил рядом Руна. — Ты говоришь, что человек сей проведет. А как друг нет? И верен ли он в слове? А то заведет рать в леса непролазные, да там же ее и погубит.

— Ручаюсь, государь.

— Ну, смотри. Если поможешь мне с горными людьми дружбу завести — озолочу. — Глаза Ивана радостно блестели, он ходил по комнате из угла в угол, что-то обдумывая. Потом остановился около Руна, спросил:—Ты не забыл, что Никола ноне?

— Помню.

— Мачеха моя девишник устраивает. Пойдем?

— Я, государь, не одет, одежда моя обветшала... Сам видишь. Какой тут девишник?

— Беда невелика!—Иван Васильевич распахнул стенной шкаф и начал выбрасывать на лавку летники, кафтаны, ферези, шапки, колпаки.

— А сапоги мои надевай — они уж, чай, оттаяли.

В Брусяной избе широченная палата. Толстый дубовый столб подпирает свод. По стенам стоят длинные поставцы с золотой и серебряной посудой. Князь остановился у дверей, приоткрыл створку, шепнул Руну: