— Смотри — яко малинник.

На лавках, за столами сидят княжны и княгини, боярыни и боярышни, все разодеты — истинно малинник. Многие в плотных шелковых накладных шубках с ожерельями, иные в летниках, те­логреях, а то и в распашнях. На головах либо -венцы, либо убрусы. А самые молодые волосы перевязали широкими лентами — челка­ми. У всех серьги, браслеты, перстни, дорогие булавки.

Великая княгиня Марфа сидит в высоком кресле. Голова уб­рана кикой с подбрусником, и это придает гордой старухе еще больше надменности. По бокам кресла в белых терликах стоят два рында'. Справа и слева от Марфы два кресла пониже. В одном сидит молодая царица Казани Нурсалтан, в другом — старая Суртайша. У них рындов нет, но зато стоят у каждой по правую руку по молодому воину с саблей на поясе.

И звучит в палате тихая, грустная, протяжная песня:

У колодезя холодного,

У студеного ключа дремучего Красна девица воду черпала,

Воду черпала, беды не чаяла...

Князь распахнул дверь, песенные нити порвались все сразу. В наступившей тишине князь прошел к Марфе, поцеловал ее в щеку, поклонился казанским царицам. Но в кресло, приготовленное ему, не сел, подошел к столу, попробовал из кубка пиво, сплюнул — не хмельное. Обернулся к двери, глянул на сотника, сказал:

— А это мой гость. Воевода из Нижнего Новгорода. Прошу любить и жаловать.

— А именем кто? — впридых спросила Марфа.

' Рынд — символический страж трона.

— А зовут его, как и меня, Иваном. Садись, воевода, супротив меня, будем пиво пить.

Марфа помрачнела. Князь вел себя необычно.

Иван Васильевич взял чашу, отпил глоток и опять сплюнул.

— Хмельное где, матушка? Брага, медовщинка?

— Да ты с сума сошел, великий князь. Тут девы одне. Им ли пить хмельное?

— Но мы же с воеводой не девы. Раз позваны... Эй, кто там? Принести браги, меда!

И тотчас же появилось на столе хмельное. Князь налил себе и Руну по кубку — выпили. Потом еще раз выпили. Марфа морщи­лась, мрачнела. А князь, как назло, все бесчинствовал.

— Это, кто там? Позвать дудошников, гусельников. Сидите, как на поминках. Плясать хочу!

Вмиг появились музыканты, вдарили плясовую. Князь смутил­ся, шепнул Ивашке: «Выручай, тезка. Плясать-то я не горазд». Ивашка вышел на середину палаты и выдал такого трепака, что выгибались половицы. Потом заиграли «сударыню», тут и князь не утерпел, выскочил рядом с Ивашкой и давай топать одной но­гой. А уж коли вышел князь, и молодайки решились. Одна под­нялась с лавки, взмахнула платочком и лебедем, лебедем поплы­ла вокруг Ивашки. Такое пошло веселье, хоть святых выноси. Взопревший князь козлом прыгал вокруг княгинь и боярышень, однако заметил, что Ивашка что-то погрустнел, плясать перестал, привалился к столбу, тяжко дышит. Князь подошел, спросил:

— Ты што? Притомился?

— Да нет, государь. Испугался я.

— Чего?

— Помнишь, я тебе говорил про человека, который рати про­вести обещал?

— Я потому и веселюсь!

— Так вот сын его младший стоит рядом с Казанской царицей.

— Да ну?!

— Тут дело нечисто, князь.

— А сейчас мы изведаем,— Иван Васильевич подошел к Мар­фе и сказал смиренно: — Ты прости меня за невежество, матушка.

— Уж и верно, пора бы остепениться. Девишник мой возму­тили...

— Позволь нам с воеводой удалиться.

— Идите с богом.

Князь подошел к Нурсалтан и сказал по-татарски:

— Мы с воеводой захмелели—домой пойдем. Твой слуга нас не проводит ли? Своих-то около меня нет.

Нурсалтан качнула головой в знак согласия, и слуга вслед за князем вышел.

От брусяной избы до хором князя сто шагов. Когда вошли в теплые сени, слуга бросился к Ивану:

— Рунка! Жив!

— Я-то жив. А как ты здесь очутился?

И Тугейка начал рассказывать...

Через час он возвратился на место. Царица

— Проводил князя? Он в дороге не упал?

— Он и не хмельной вовсе.

— Зачем же тебя взял?

— Я ему раздеваться помогал.

— Говорили о чем?

— Не говорили.

Впервые за свою жизнь Тугейка соврал.

* * *

Убежавши от казанцев, Иван Рун добирался до Москвы три месяца с великими трудностями. Теперь же обратный путь был легок, скор и радостен. В возке под охраной сотни конников он до­ехал до Арзамаса с приказом великого князя. А в том приказе арзамасскому воеводе было велено идти на Казань под началом Ивана Руна сразу же.

Пока рати готовились к зимней дороге, ладили лыжи, сани и запасались теплой одеждой, Иван, вскочив в седло, по окруж­ным дорогам ускакал в Нуженал, чтобы по прямому пути вернуть­ся к рати с Изимом.

Изим свое слово сдержал, привел Руна в Арзамас через Сур- ский лес напрямик, а затем по этим же дорогам вывел рать к Свияге безо всяких помех.

Рун перешел Волгу по льду и, как снег на голову, навалился всей ратью на казанские посады. Вот как об этом начертал лето­писец: «...пришли под Казань, забрались в посады, велели трубить в трубы, и бросились сечь сонных татр, грабить, брать в плен. Ос­вободили христианских пленников множество: московских, рязан­ских, литовских, вятских, устюжских, пермских и зажгли посады со всех сторон... когда посады погорели, русская рать отошла в Нижний Новгород».