— Сказано тебе —отец Иохим...

— И придумал Ешка превратить корабль «Святую Агнессу» в церкву...

— И не только в церкву, но и в святыню. Ибо ведомо было: обитель сия вывела вас на волю.

— «Агнесса» к той поре вмерзла в лед, и стал Ешка водить ту­да ватажников кажинную неделю молиться. Я тоже ходил... Себя назвал он отцом Иохимом, хотя, поверь мне, атаман, ни одной мо­литвы не знает. Не знаешь ведь, Ешка?

— А проповеди? — Ешка допил из чарки вино.

— Проповеди читает бойко. Как начнут с дедом ватажников стыдить да увещевать — выходят они оттуда не то чтобы казаки- разбойники, а истинно ягнята. А из святых Ешка знает всего двух: Илью-пророка да Моисея. А придумал он, это уж по твоему, дед, наущению, ты не отпирайся, завести своего пророка, чуть ли не святого. И кто этот пророк —тебе, Василько, ни за что не угадать...

— Я еще менее отца Иохима о пророках наслышен. Ты уж сам говори, кого.

— Тебя! Да, да. И кажинную заутреню ватажники молили бога о возвращении к ним воина-освободителя Василия Победо­носца.

— Зачем это? — серьезно спросил Василько.

— Человек верой силен,— сказал дед Славко,— а тебе они и ранее, как святому, верили, и на вере этой ватага держалась, и нам ли эту веру было терять в годину шатаний и раздоров? Может, без веры в твое возвращение да без святыни той разбрелись бы лю­дишки, кто куда, и снова бы влачили ярмо по иным разным ме­стам. А сейчас мы, как и при тебе,— вольны.

— А ежели я вас на войну позову?

— Это уже было однажды. Разве мало легло другов наших в Кафе? А упрекнул ли кто тебя в этом? Потому как в битву за во­лю ты людей водил. Ежели и сейчас за истинную свободу на войну позовешь — пойдут. Может, не все, но многие. Ибо нашими, с от­цом Иохимом, стараниями они еще больше верят тебе.

— Ивашке разве не верят?

— Ивашка совсем другой человек. Он над телесами ватажни­ков власть имеет, а над душами и умами владей ты.

— Я отару пасти буду. Надоело мне все, устал,— сказал Иваш­ка, не то соглашаясь с гусляром, не то обидевшись.

— Ладно, Ивашка, говори дальше...

— Зиму прожили кое-как, голода, правда, не было, к весне стали думать, как дальше хозяйствовать. Овец надумали разво­дить: степь без конца и края, травы сколько хочешь. Землю пахать начали, хлеб посеяли. Все вроде бы пошло хорошо. В начале ле­та прибежал до Дону Ионаша и рассказал, что туркове взяли Кафу... и про тебя рассказал, будто видел в Стамбуле, в цепях. И еще сказал, что султан про наши корабли разнюхал и пошлет за ними войско. А нам это, сам понимаешь, совсем не к чему. И решили мы те корабли разобрать, все одно пришла пора жильем обзаводить­ся, не в норах же все время жить, а лесу тут на сто верст в окру­ге ни палки. Рощи рушить не хотелось — дозор и то поставить не­где будет. А дед с Ешкой давай этому воспротивляться. Дескать, святыню рушить не дадим. Ватажники, вестимо, за них.

— Ты посмотри,— сказал атаману дед Славко,— паруса свя­щенные на портки перешили. Это ли не кощунство...

— Не перебивай, старик, а то брошу говорить... Грек Ионаша масло в огонь подлил: сказал, что Агнесса святая не из православ­ных и молиться ей грех. Тут уж совсем разброд пошел. Микеня со своими казаками от нас отвалился — теперь его стоянка на пол- согни верст пониже.

— Была у собаки хата,— заметил Ешка.— Разбойничает твой Микеня, караваны грабит.

— Ладно, пусть грабит. Я тут ни при чем.

— Как это ни при чем? Ты отпустил. Снесть бы ему голову, другим бы не повадно было.

— На вторую зиму Ахматовы ордынцы зачастили. То один набег, то другой. Меньше хозяиновали, чем воевали. А людишек

к нам прибывает все больше и больше. Набежали всякие прохво- сты. Держать их в послушании все трудней и трудней. Да надо ли держать и доколе держать? Вот голова от мыслей сих разламы­вается. Потому отдам я тебе атаманство не только с радостью, но и с покорным прошением. Буду при тебе, кем хочешь, только осло- бони от атаманства. Еще раз говорю: устал я.

— Загадал ты мне, Иваша, немалую загадку,—сказал Василь­ко,— и пока я на людей да на жизнь вашу не погляжу, разгады­вать не стану. Недаром на Руси говорят: утро вечера мудренее.

Когда Ешка и дед Славко ушли к себе, Василько спросил хозяина:

— Я вижу, мешали они тебе?

— И тебе будут мешать.

— Это как же? Растолкуй.

— А вот так. Ты, я чаю, не просто так с турецкими гребцами приехал?

— Не просто.

— Они думают, что ты ради воли с турками хитришь. А как увидят, что султанову сторону гнуть будешь — из пророка в вели­кого грешника превратят — и делу конец. Так что ты с ними луч­ше в открытую...

— А я разве по-иному делал когда-нибудь?

Укладываясь спать, Василько спросил:

.— А баб в ватагу берете?

— Берем. Почин твой был. С Полихи.

— Ты ее... женой?

— Служанка. Я с другой венчан. Может, жива...

— А моя жива, как ты думаешь?

— Бог ее знает.

Утром, чуть свет, Василько вышел на стан, расспросил, где лав­ка Ионаши, и пошел туда. Понял, что Ионаша оба раза в ватагу приходил не по своей воле. И его он по темечку тюкнул не просто. «Схвачу мерзавца и вытащу на круг. Осудим и с камнем в во­ду»,—думал атаман, подходя к дощатой лачуге.