Шрифт:
— И мне тоже не надо к хану,— спокойно ответил Авилляр,— мне надо в Москву, и Ахмат нас туда проводит.
— В Москву?! Там мне тоже делать нечего! Мне в ватагу надо.
— В ватаге Ивашка все, что надо, сделает. Я с ним говорил. Я ему сказал: если мы скоро не вернемся, пусть не беспокоится. А ты в Москве жену свою поищешь. Может быть, она там, а?
И это решило все. Василько махнул рукой («Эх, мол, была не была».) и сел за весла. Он и вправду поверил, что турок его любит и желает ему добра.
Посланник султана проявил к хану великое почтение: вошел в шатер, стал перед Ахматом на одно колено и, низко склонив голову, передал письмо великого Баязета. Правда, султан ничего в письме важного не писал, но назвал Ахмата братом своим и просил к его советнику Нагир-паше Авилляру быть милостивым.
— Велика ли просьба твоя, Нагир-паша? — спросил хан.
— Если будет твоя милость, проводи меня до Казани,—смиренно ответил Авилляр.
— Хоть сейчас. Провожу до Итиля, дам лодку, людей дам, плыви. Только зачем тебе туда ездить?
— Об этом я могу сказать только тебе одному.
Ахмат повел глазами вокруг, и вмиг опустел шатер.
— Прости, великий хан,— начал степенно говорить паша,— может, речи мои обидят тебя — не гневайся на слугу за то, что он будет говорить устами султана.
— Говори. Я слушаю.
— Во многих походах бывал ты, великий; спал и в шатрах, и в повозках, а всего более, подобно простому воину, спал ты на земле около костра...
— Да, это так. Я провел суровую жизнь воина,— довольно произнес хан.
— И ты хорошо знаешь закон: защиту от огня делают те, кто спит рядом с костром. Спящие за ними не заботятся об этом. Но что им делать, если воины первых рядов забыли закон ночевки?
— Я не пойму, к чему ты говоришь это?
— Великий и жаркий костер раскладывает на русской земле князь Иван. Все шире и шире разрастается его пламя. Мой повелитель думал: воины могучей Золотой Орды, живущие рядом с Русью, потушат это пламя, и оно не опалит наши улусы. Но прости, великий, твои воины поджимают поджаренные ступни под брюхо или отодвигают отяжелевшие от долгой спячки зады подальше от жары. И султану приходится посылать своих подданных в пламя, чтобы узнать, где берет силу русский огонь?
— Ты говоришь неправду! — воскликнул Ахмат,— это подданный султана Гирей хан, поджавши хвост, дал Ивану шерть на дружбу. Это властитель Казани называет Ивана своим братом. Нет, мои воины с весны готовы идти на Москву, и только нерешительность моих соседей мешает мне двинуть их в поход.
— Если это верно, то не медли, великий хан. Устами могучего и мудрого Баязета говорю тебе: не медли!
— Не могу ли я надеяться на помощь султана?
— Уезжая сюда, я тоже спросил его об этом. И султан мне сказал: «Мой брат, повелитель Золотой Орды, не нуждается в помощи. Он могуч, храбр, он потомок Темучина и сам прижмет к земле высокомерного Московита».
— Слава аллаху, что брат мой Баязет верит мне,— приложив руку к груди, сказал Ахмат.
— Если же почему-то судьба будет неблагосклонна к мужественному Ахмату, сказал мне султан, то я двину ему на помощь всю силу правоверных. Во имя нашего пророка Мухаммеда мы не оставим его в беде.
— Да будет так! — воскликнул хан и хлопнул в ладоши. Вошел слуга и распростерся на ковре перед троном.
— Найди Кара-Кучука. Скажи ему мою волю: завтра начинается поход на Москву.
...Пыль клубится над степью. Серыми струями растекается во все стороны, оседает на придорожные травы густым, тяжелым слоем.
Несется по степи посольский поезд из Сарай-Берке. Впереди на полверсты от поезда — ертаул[11]. В нем двенадцать всадников в четыре ряда — по три коня в каждом. В голове поезда длинная повозка, в нее запряжено двадцать лошадей—по паре цугом. В повозке главный посол хана Кара-Кучук. Он из повозки выходит редко — дремлет на подушках.
За посольской повозкой арба-двуколка, легкая, высокая, похожая на фонарь с колесами. В ней тяжелый бронзовый, с позолотой, ларец. В ларце, величиной с годовалого ребенка, сшитая из желтого китайского шелка кукла. Эта священная басма — изображение хана. На кукле отороченная беличьим мехом островерхая шапочка, шитый золотом халатик. Брови, нос и уши нарисованы тушью, на щеках пятна багряного румянца. Если басму везут в Москву, это все равно, что сам хан осчастливил своим пребыванием завоеванный город. Повозку с басмой охраняют шестеро конников с копьями наперевес. Открывать ее может только один человек — Кара-Кучук.
За арбой широкой полосой едет остальное посольство. И где- то, версты за две-три, косяк за косяком, следуют табуны лошадей. Они тянутся далеко-далеко: сорок тысяч лохматых, низкорослых, до удивления выносливых лошаденок гонят «купцы».
Пыль клубится над войском, оседает на доспехах, скрипит на зубах, запорашивает глаза, слезит их до боли, до красноты. Измучены охраной табунов купцы. Им вся пыль дарована, им, объезжающим косяки по нескольку раз в день, дорога длиннее в четыре раза.