Шрифт:
— Протарзанов просто испугался вмешательства прессы, — усмехнулся Юрий. — Ксения Николаевна не только редактор многотиражки, но и фельетонист «Красногорской правды».
— Я бы запретил красивым женщинам писать фельетончики, — сказал Гиндукушкин. — Неужели они не могут найти себе другого занятия, более благородного?
Маленькие глазки Власия блудливо бегали. Носик-флюгер румянился под прощальными лучами солнца. Власий боялся, что Можаев станет расспрашивать его об утерянном письме…
— Может, помочь тебе чем-нибудь, старик? Может, вы с Благушей решили все-таки доснимать свой шедевр? Вам нужна, наверное, пленка? Коробочку я могу устроить. Из собственных запасов. Как близким друзьям, а?
— Пленки нам действительно не хватает, — огорченно сказал Юрий. — Посему от даров не отказываюсь! Ну, я пойду к Протарзанову. А ты меня потом разыщешь.
…Чита воинственно ощетинилась и зарычала. Виктор Викторович оглянулся. На фоне заката он выглядел монументально. Стальной костюм казался бронзовым. Рупор в руке походил на сказочную палицу.
— Вместо того, мой юный друг, чтобы выполнять мои распоряжения, — неумолимо сказал Протарзанов, узрев Можаева, — вы шатались под сенью местных кущей. Продолжайте в том же духе, продолжайте…
— У меня на данном этапе дело не личного, а общественного порядка, — произнес Юрий. — Я тут снял кое-что… Очень интересное. Эти кадры имеют для вас решающее значение!
— Не надо, — холодно отмахнулся Протарзанов. — До сих пор я как-то обходился без помощи нерадивых учеников.
— Предупреждаю, Виктор Викторович: снимая «Красногорское руно» и этого Хватадзе, вы губите государственные деньги!
Самоуверенный, насмешливый взгляд приморозил Можаева к месту.
— Так вот какими пустяками вы взволнованы, мой юный друг? — ядовито сказал мэтр. — Только не пытайтесь трещать крыльями и говорить слова из газетных передовиц. Об этике, растратах, самокритике и прочих сантиментах… Я отгадал, что вы хотели процитировать. Не так ли?
— Вы помогли мне обойтись без резких выражений, — глухо сказал Юрий, беря себя в руки. — Но кое-что из «сантиментов» вами было забыто. Например фальсификация.
— Я знаю, юноша, что вам давно не нравится мой творческий метод. Не делайте широких морских жестов — вы не в открытом океане. Не кивайте на эту толпу. Учтите, я снимаю для миллионов. Важен конечный результат. Если фильм будет снят по-протарзановски, мне простят все… И тогда вы придете ко мне с поздравлениями. Но… возвращение блудного сына не состоится. Его даже не пустят на порог. А сейчас, мой юный друг, убирайтесь и не мешайте мне творить.
И, отвернувшись от Можаева, Протарзанов крикнул в рупор:
— Эй, готовьте орлов! Тащите сюда чабана с овцой! Дайте свет! Как со скалой? Утечки воздуха нет? Снимаем кадр номер шестьдесят восемь! Учтите, мы должны придерживаться во всем суровой правды жизни!
— Я тоже за правду жизни, — негромко сказал Юрин и, зайдя за режиссерский шатер, вскинул аппарат.
На поле начиналась очередная инсценировка.
Фельетон двадцать шестой. «Коммутатор слушает!»
Телефон убил эпистолярный жанр.
После того как в трубку было сказано первое «алло», количество писем стало резко падать. Человечество начало экономить на бумаге. Если раньше влюбленным, чтобы выяснить отношения, требовалось минимум килограмм бумтоваров, то теперь можно просто набрать нужный номер и сказать:
— Валя, это ты? Валя, это я. Есть личный разговор. Жду тебя на том же месте. Подруг с собой не бери.
Конечно, почтовые отправления еще играют в жизни некоторую роль. Но это, надо полагать, объясняется еще недостаточной телефонизацией. Когда телефон войдет в быт так же широко, как зубная щетка или консервы «Зеленый горошек», то личная переписка отомрет сама по себе. Писатели, которые ныне упускают возможность создать эпистолярные шедевры, потом спохватятся, но будет поздно.
Труднее будет телефону ликвидировать переписку служебную. Перед ней слабые токи пасуют. Зато радуются бюрократы:
«На телефонный разговор резолюцию не наложишь, его в исходящие не подошьешь, к исполнению не предъявишь! Нет-с, уважаемый, давайте составим письмецо!»
И вот уже бежит по улице скороход-рассыльный с охапкой фирменных конвертов. А ему навстречу другие курьеры с целыми грудами межведомственной переписки. Курьеры, кур-еры, курьеры — тридцать пять тысяч одних курьеров! А канцеляристы, удовлетворенно взирая на уличную суету, с сознанием исполненного долга бредут к кассам получать зарплату.